Алексей Широв: "Одна из задач - восстановить летопись латвийской шахматной истории". (Участвуют: Сергей Воронков, Владимир Дедков)

Время публикации: 20.12.2011 20:22 | Последнее обновление: 31.03.2013 15:10
Аудио: 

You may need: Adobe Flash Player.

Запись прямого эфира: 15.12.11, 21.00

Е.СУРОВ: 21 час 01 минута московское время. Мы уже в эфире. Алексей, добрый вечер.

А.ШИРОВ: Добрый вечер.

Е.СУРОВ: Алексей Широв вместе со мной, это Chess-News, прямой эфир. Как основная тема у нас сегодня будет турнир, который организует Алексей в феврале в Латвии. Вчера пришли сенсационные новости – мини-сенсационные, конечно, - о том, что Мемориал Таля не состоится, а состоится Мемориал Владимира Петрова. С чем это связано, Алексей?

А.ШИРОВ: Наверное, если мы говорим обо всей моей организации, то хочу начать с небольшого уточнения. Я организую не один, а два турнира одновременно. С 15-го по 20-ое февраля там же, в Юрмале, пройдет детский турнир «Зимний кубок Алексея Широва», то есть меня. И я хотел, чтобы, как на самых лучших фестивалях мира, одновременно играли и дети, и взрослые. Поэтому в свое время планировалось так, что Мемориал Таля пройдет одновременно с детским кубком Алексея Широва. Но, к сожалению, возникли непредвиденные сложности. Жанна Таль, как председатель фонда имени Таля, не согласилась с некоторыми организационными вопросами. И что меня больше всего удивило, она запретила мне использовать имя Михаила Таля, потому что сказала, что это имя принадлежит… то есть на это имя ее фонд имеет патент. И поэтому она сама будет решать, когда давать пользоваться этим именем, а когда нет. Я так понял, что моему турниру она давать имя Таля не хочет. Естественно, она также вышла из оргкомитета. Я, честно говоря, не очень хочу сейчас об этом говорить. Я так понимаю, что изначально, видимо, были не совсем правильно расставлены акценты. Видимо, Жанна Таль и учредитель ее фонда Игорь Пронин не поняли, что шахматы далеко не всегда бывают нормальным бизнес-проектом. Очень часто многие шахматные события организуются чисто из энтузиазма и даже в какой-то степени альтруизма. И в моем случае это получилось именно так. Это было недопонимание. И когда они поняли, что это в принципе не бизнес-проект, а просто шахматный турнир, то решили выйти из оргкомитета. Я бы не хотел больше говорить ни про Жанну Таль, ни про Игоря Пронина. Турнира имени Таля на данный момент в Латвии больше нет. Но зато я воспользовался тем, что  у меня очень хорошие отношения с Владимиром Дедковым – внуком Владимира Петрова. Я подумал, что раз мы делаем событие, так или иначе связанное с историей латвийских шахмат, да еще и в Юрмале, где, как известно, гроссмейстер Владимир Петров добился самого большого успеха в своей короткой карьере, то.. Таким образом, турнир стал Мемориалом Владимира Петрова.

Е.СУРОВ: Скажите, а тот самый детский кубок Алексея Широва – это традиционный турнир? Или он тоже проводится в первый раз?

А.ШИРОВ: Это в первый раз. И я хочу, конечно, сделать его традиционным. Почему я назвал его «Зимний кубок Алексея Широва» - потому что у меня есть надежда сделать также детский турнир еще и летом. Но об этом сейчас даже всерьез не думаю, главное, чтобы провелся именно детский турнир.

Е.СУРОВ: Вы частично ответили на вопрос о том, почему именно Владимир Петров. Это был латвийский шахматист, и именно в Юрмале он добился каких-то успехов. Но все-таки были ли еще какие-то причины? После того, как выяснилось, что имя Таля нельзя использовать, какие варианты были? Что делать с турниром?

А.ШИРОВ: Вариант отменять турнир уже не рассматривался. Потому что многие гроссмейстеры – а в изначальном списке сильных гроссмейстеров очень много, кроме участников финала Иванчука, Морозевича и Мамедъярова также в отборочном турнире около десяти гроссмейстеров с рейтингом 2600, - так вот, многие из них уже взяли авиабилеты. А также многие любители, которые приедут посмотреть на гроссмейстеров, тоже взяли авиабилеты, то отменять фестиваль я считал уже абсолютно невозможным.

Ну а дальше вопрос с именем фестиваля, с именем турнира действительно решался в течение нескольких дней. Я советовался со своими друзьями, мы думали, как и что. И, в конце концов, я решил то, о чем уже сказал: Мемориала Владимира Петрова в Риге и вообще в Латвии еще ни разу не было, - а это, безусловно, часть латвийской шахматной истории. А сейчас, когда я перехожу в Латвийскую федерацию, то одна из моих задач в какой-то степени восстановить летопись латвийской шахматной истории, к которой я отношусь до 1995-го года и, надеюсь, что после 2012-го буду относиться тоже. Так что все связано с этим. Мне казалось, что лучшего имени для турнира подобрать нельзя. Я поговорил с внуком Владимира Петрова, которого тоже зовут Владимир, и он со мной согласился.

Е.СУРОВ: Не исключено, что вскоре мы подсоединим и Владимира тоже. Также, может быть, в нашем разговоре примет участие известный шахматный историк Сергей Воронков. Потому что я считаю, что тот факт, что турнир носит имя Владимира Петрова, - это очень важно для современных шахмат. В том смысле, что мы все побольше узнаем об этом гроссмейстере, имя которого если не сказать, что забыто, то, во всяком случае, не столь часто, как хотелось бы и как он того достоин, фигурирует. Поэтому о Владимире Петрове мы поговорим в следующей части нашего разговора, а пока я хочу сказать, что ту музыку, на которую мы будем время от времени прерываться, сегодня выбрал Алексей Широв. То есть это та музыка, которая нравится ему. И сейчас – первая песня, одна из тех, которую он выбрал.

А.ШИРОВ: Спасибо!

 

ПЕСНЯ

 

Е.СУРОВ: Итак, мы продолжаем говорить о Владимире Петрове. И сейчас со мной на связи кроме Алексея Широва, как я и обещал, Сергей Воронков, шахматный историк. Добрый вечер, Сергей!

С.ВОРОНКОВ: Добрый вечер.

Е.СУРОВ: Вы писали несколько статей, насколько я понимаю, где серьезно разбирали историю шахматиста Владимира Петрова.

С.ВОРОНКОВ: Точнее сказать, я сам написал не так много статей, я публиковал в 1989-ом году статью Галины Михайловны Петровой-Маттис – вдовы Петрова, и Андриса Фриде. Первая статья была «Звезда, погасшая до срока», а потом, уже в 1993-м году, была публикация из готовящейся тогда книги – к сожалению, она на русском языке так и не вышла. Это книга, написанная Андрисом Фриде, и она недавно, в 2004-ом году, увидела свет на английском языке. Были опубликованы отрывки как раз к 50-летию со дня смерти Петрова. Публикация так и называлась – «Грустный юбилей».

А.ШИРОВ: Владимир, если я правильно помню, вы все-таки не со всем согласились из того, что было написано в той книге, с тем, что было написано Андрисом Фриде. Или я что-то путаю?

Е.СУРОВ: «Владимир» - это Владимир Дедков. Я все-таки должен представить. Владимир Дедков – внук того самого Владимира Петрова – с нами на связи. Тоже очень приятно, еще раз добрый вечер.

В.ДЕДКОВ: Добрый вечер.

Е.СУРОВ: Вы действительно не были согласны?

В.ДЕДКОВ: Нет, я согласен со всем полностью. Единственное что: так как работа над книгой была проведена уже после смерти бабушки, я не смог задать ей нужных вопросов. И мне показалось, что работа с Фриде была у нее в соавторстве, а он ее не указал как соавтора и выпустил книгу только под своим именем. Вот это меня сначала очень задело, а сейчас, по прошествии какого-то времени, я хочу ему все-таки выразить благодарность. Спасибо ему за то, что читатель английский и вообще мировой смог узнать о партиях и о латвийской шахматной жизни. Так что уже нет никаких обид, нет никаких вопросов. Все, что там написано, - это чистая история латвийских шахмат, скажем так, на примере Владимира Петрова. Так что спасибо ему большое – все там четко и правильно.

А.ШИРОВ: Прошу прощения, значит, я вас не совсем правильно понял.

В.ДЕДКОВ: Когда мы с вами встречались, книга была еще не выпущена, и у меня было очень много эмоций. То есть я еще не определился во всем этом.

Е.СУРОВ: Сергей, расскажите нам, в чем все-таки трагизм судьбы Владимира Петрова?

С.ВОРОНКОВ: Начнем с того, что он был из коренных рижан, родился в русской семье, окончил, если я не ошибаюсь, Ломоносовскую гимназию, а потом юрфак Латвийского университета. Вообще он был очень спортивный и очень талантливый от природы человек. Он увлекался и теннисом, и футболом, и то, что он даже увлекся шахматами, - это во многом, может быть, немножко случайность. Потому что помог Герман Матисон, который, вручая ему приз, по-моему, в 1924-ом году, за победу в каком-то турнире, предрек большое будущее. И может быть, это оказало решающее влияние.

Он был первым латвийским гроссмейстером международного уровня. Я просто хочу сказать об уровне этого шахматиста, чтобы мы понимали, что это не просто латвийский гроссмейстер, местного, что называется, масштаба. Нет, это человек, который входил в мировую шахматную элиту. Достаточно сказать, что он занял первое место, и вершиной его успеха стал турнир в Кемери в 1937-ом году, где он поделил 1-3 места с Флором и Решевским, а позади были Алехин и Керес. Он получил тогда за это личный приз от президента Карлиса Улманиса – шкатулку, окованную серебром, с янтарной доской, очень красивую. Это, кстати, одна из немногих вещей, которая сохранилась у Галины Михайловны после всех мытарств и после всего. Потому что – я потом, может быть, об этом скажу – к сожалению, и квартира, в которой жил Петров, и квартира, в которой жили родители Галины Михайловны, были национализированы. Были реквизированы практически все вещи, все призы Петрова, и они практически пропали.

Он был в дружеских отношениях со многими шахматистами, очень дружил с Флором и Раисой Ильиничной, они даже гостили у них в Праге тогда же, в 1938-ом году. И, между прочим, - может, это будет интересно узнать Владимиру, - у меня находится примерно пятнадцать рукописных страниц, которые по моей просьбе в 1990-ом году написала Галина Михайловна. Я тогда был у нее в гостях в Риге, и она мне их передала потом в Москву. Там она очень подробно описала эти встречи с Флором, с Раисой, и даже как они переругивались по поводу его поездки, вернее, переезда в Москву. Флор, оказывается, очень хорошо представлял себе, что такое сталинский СССР, и он ей говорил, что там слова никто пикнуть не может и что никому нельзя доверять. То есть он ехал сюда с открытыми глазами. Так что если Владимиру это интересно, то я при случае готов ему передать эту рукопись. Может быть, это будет в его архиве даже просто как реликвия.

В.ДЕДКОВ: Как реликвию, да. Но только тогда при личной встрече. Мы с вами должны обязательно встретиться.

С.ВОРОНКОВ: С удовольствием.

А.ШИРОВ: Ну вот, уже появился повод пригласить Сергея Борисовича приехать на турнир.

Е.СУРОВ: И все это происходит у нас в прямом эфире.

С.ВОРОНКОВ: Я продолжу. Может быть, интересно будет сказать несколько слов о Галине Михайловне. Она была тоже студенткой филфака Латвийского университета. Они и познакомились, собственно, будучи оба студентами, в 1934-ом году. Обвенчались они в 1937-ом, после того памятного турнира в Кемери, в Резекне, где жили родители Галины Михайловны. Надо сказать, что ее отец был очень уважаемым в городе врачом.

Собственно, вот тут и начинается трагическая страница в истории Владимира Михайловича. Войну он встретил в Ростове-на-Дону – это был полуфинал чемпионата СССР, который, как известно, был прерван после шестого тура. Он попытался вернуться в Латвию, но дальше пограничной станции Абрене его не пустили – в Латвии уже были немцы. Петров вернулся в Москву и вступил добровольцем в формирующуюся под Горьким латышскую стрелковую дивизию. Но затем был отозван в Москву. Мастер Яков Дамский по моей просьбе еще в 1990-м году отыскал в архиве Гостелерадио автобиографию, написанную Владимиром Михайловичем как раз в 1942-ом году в Москве, за два с половиной месяца до своего ареста. И он там пишет, что с января по май 1942-го года работал в Московском городском совете «Динамо» в качестве помощника коменданта.

Надо сказать, что Петров зимой 1941-го года занял второе место в знаменитом чемпионате Москвы, в котором первое место занял лейтенант Мазель. А летом 1942-года он участвовал в сильном турнире в Свердловске – там, где победил Рагозин. Петров опять-таки занял второе место, но был впереди Сокольского, Болеславского, Иливицкого, Микенаса, - то есть там был сильный состав. И на обратном пути – по-моему, по воспоминаниям Иливицкого – Петров должен был ехать на турнир в Казань из Свердловска. И, судя по всему, он не доехал до этого турнира и 31 августа 1942-го года был арестован.

Его дальнейшая судьба стала известна не сразу, потому что после войны Галина Михайловна очень долго пыталась узнать о судьбе мужа: что же с ним все-таки произошло? Сначала ей сообщили, что он умер в воркутинских лагерях, потом ей оттуда ответили, что Петров у них никогда не был, потому сказали, что он умер по дороге к месту заключения, где-то в Котласе, уже был снят больным в поезда… И пошло-поехало. Где только он не был! В Ухте, в Воркуте, в Перми, в Котласе. Я помню, что после публикации той статьи Галины Михайловны и Андриса Фриде в 1989-ом году – «Звезда, погасшая до срока» - мне прислали два свидетельства, оба интересные. Первое было от москвича Юрия Голубовского. Он сказал, что ему рассказывал мастер Николай Тихонович Сорокин, что Петров работал в угольных шахтах Грузии, где-то под Тбилиси. И второе письмо было опять-таки на ту же тему, от Тенгиза Гиоргадзе, который сказал, что Петров работал в Чиатуре, тоже в шахтах. Неизвестно, легенда ли это, или кто-то другой там работал, какой-то другой шахматист. Но тогда я получил два вот таких интересных отклика.

А теперь – что же все-таки было на самом деле? Осужден Петров был, как было сообщено Галине Михайловне, 3 февраля 1943-го года за антисоветскую агитацию и пропаганду. Но потом она получила удивительный документ: «В основу обвинения вашего мужа положены факты высказывания им недовольства условиями жизни в Прибалтике после присоединения ее к СССР». То есть вот и вся вина человека. Тогда же, в 1989-ом году, после публикации той статьи, совершенно случайно, читая книгу Альфреда Мирека – это такой профессор, доктор искусствоведения – «Записки заключенного», она тогда как раз вышла, я вдруг увидел знакомую фамилию. Оказалось, что он сидел с ним в одной камере на Лубянке. Я помню, что был совершенно потрясен этим известием, и нашел Альфреда Мартиновича, был у него дома. И выяснилась интересная вещь: оказывается, при печатании из этой книги было изъято более ста страниц, в том числе и рассказ о Петрове. По моей просьбе он отдал мне этот свой рассказ – второй экземпляр, - и он был опубликован в следующем номере 1989-го года «Шахматы в СССР». Там же была помещена одна из последних фотографий Петрова. Совершенно удивительный рассказ! И главное, в нем говорится о том, что Петров две недели провел на Лубянке, прежде чем попал в Бутырку, где провел еще пять месяцев.

А.ШИРОВ: Мы сейчас говорим про 1943-й год, да?

С.ВОРОНКОВ: Да, это уже 1943-й год, самое начало. Петров был осужден в феврале 1943-го года.

А.ШИРОВ: То есть если Владимир Петров находился в Грузии, то это могло происходить только в 1942-ом году?

С.ВОРОНКОВ: Нет-нет, даже позже. То есть те свидетельства – они касаются чуть ли не 1945-1947-х годов. Мне кажется, что это совершенно легендарная история. Потому что чтобы пять лет он был жив, и никто об этом не знал… Ну, вот такие, оказывается, по Грузии ходят легенды.

Е.ШИРОВ: Звучит неправдоподобно.

Е.СУРОВ: Я не совсем понимаю. Ходят некие слухи о 1945-1947-х годах, а позже уже никаких слухов нет?

С.ВОРОНКОВ: Нет, никаких. Но я должен сказать еще одну любопытную вещь. Есть такой всемирно известный словарь Джереми Гейджа, где приведены даты рождения и смерти всех известных шахматистов. И там дата смерти Петрова указывается как «1945-й год, Смоленск». Откуда Гейдж взял эти данные, одному Богу известно. По крайней мере, ни в каких официальных документах это никогда не значилось, и Галина Михайловна ничего не получала.

А.ШИРОВ: То есть, я так понимаю, все всегда считали, что Владимир Петров умер в 1943-м году?

С.ВОРОНКОВ: Да, конечно. И я думаю, что это близко к истине, потому что я никогда об этом не рассказывал, но я сейчас вспоминаю. Тогда же, после публикации, у нас в издательстве «Физкультура и спорт» был такой писатель и журналист на футбольные темы Сергей Шмитько. И он рассказывал мне, что как раз в 1943-ем году были осуждены братья Старостины. И на одной из пересыльных станций два эшелона оказались рядом, то есть они стояли на параллельных путях. Из одного эшелона вынесли носилки с человеком. И когда спросили, кто это, то сказали, что это шахматист, гроссмейстер и так далее. Фамилия не называлась, но я думаю, что тогда мало умирало шахматистов и, тем более, гроссмейстеров. Вот такое есть еще свидетельство, опять-таки неподтвержденное.

Е.СУРОВ: А правда ли, что на него донесли некие близкие друзья, люди из ближайшего круга общения?

С.ВОРОНКОВ: Мне об этом говорила сама Галина Михайловна. Но поскольку она, я так понимаю, никогда это не публиковала, я не знаю, вправе ли я это говорить. Потому что, честно говоря, это задевает тех людей, которые еще живы, - потомков этих людей. Я знаю их фамилии, но как-то…

Е.СУРОВ: А, вы даже фамилии знаете?

С.ВОРОНКОВ: Да, конечно. Она мне назвала все три фамилии.

А.ШИРОВ: Владимир, я так понимаю, что вы эти фамилии не знаете, да?

В.ДЕДКОВ: Я не знаю этих фамилий. Скажу так: у меня есть возможность получить дело еще раз. Потому что бабушка уже получила дело, сидела над ним два или три дня, и ее чувства понятны. Но она действительно никому не сказала об этих трех фамилиях. И я думаю, что имеем ли мы право произносить их, если она их не произнесла?

С.ВОРОНКОВ: Я как раз это и имел в виду.

В.ДЕДКОВ: Если человек, который был больше всех опечален тем, что произошло, имел самую большую обиду, - если он не произнес этих имен, то не знаю, стоит ли сейчас просить господина Воронкова это делать.

С.ВОРОНКОВ: Думаю, что не стоит, потому что я все равно не скажу.

Е.СУРОВ: Не стоит, да мы и не просим.

В.ДЕДКОВ: Конечно, какой-то интерес есть. Я хочу все-таки узнать родословную родителей Владимира Петрова. Так как они были коренные рижане, то я, живущий в Латвии, все-таки могу поднять рижские архивы. Мне очень интересно – все-таки это русская семья, прожившая несколько веков в Риге. И хочу ли я знать эти имена, я тоже для себя еще не определил.

Е.СУРОВ: Владимир, вас назвали в честь дедушки?

В.ДЕДКОВ: Да, меня назвали в честь дедушки. Но я об этом узнал очень поздно. Потому что в советское время бабушка настолько пыталась оградить свою семью от любых проявлений репрессий… Ведь и ее второй муж тоже был репрессирован, и мою маму из комсомола исключили только за то, что она не поверила в виновность деда, когда ей второй раз отказали в апелляции. Поэтому нам ничего не говорили. Я знал, что дед был шахматистом, но не более того.

Е.СУРОВ: А вот я как раз хотел у вас спросить: как и когда вы узнавали о дедушке? Каким образом получали информацию? Кто вам рассказывал?

В.ДЕДКОВ: Это была очень интересная смесь. Я, конечно же, видел дедушкину янтарную шкатулку, конечно, видел призы. И, в то же время, об этом ничего не говорилось. Мне нужно было что-то додумывать и даже подслушивать разговоры старших. И это сыграло такую двоякую и даже плохую роль для меня. Потому что я при жизни бабушки не задал ей вопросов и не поинтересовался. Скрывается что-то – значит, скрывается. Я спустил это все на тормозах и не расспросил ее при жизни. А после ее смерти я нашел ее рукописи, и все-таки эту книгу в качестве ее воспоминаний наша семья издала. И только после этого я понял, насколько я был неправ, насколько потеряно время и информация, которую можно было узнать еще у бабушки.

Так что о дедушке никто ничего не говорил. В семье эта тема была закрыта. Это говорили взрослые, а я что-то услышал, подслушал, какие-то обрывки, детские додумки – вот все, что я знал о дедушке. Пока не прочитал воспоминания бабушки после ее смерти.

Е.СУРОВ: Это было в каком году?

В.ДЕДКОВ: Это было в 2001 году. Галина Михайловна умерла в 2000-м, и через год, продавая квартиру, родственники принесли папку и сказали: «Вот это, наверное, тебе ближе». Оказалось, что эта папка – с материалами Фриде и Галины Михайловны, над которыми они работали долгие-долгие годы, и которые Фриде издал на английском языке. Спасибо ему большое.

Е.СУРОВ: Я вот что хочу спросить. После смерти какие-то воспоминания были о гроссмейстере? Кто-то его вспоминал? Скажем, не организовывал Мемориал, но как-то его память чтилась?

А.ШИРОВ: Я так понимаю, это вопрос ко мне сейчас?

Е.СУРОВ: К вам и к тем, кто знает. К Сергею, в том числе.

А.ШИРОВ: Если говорить про шахматную Латвию, то к нему всегда очень тепло относился Александр Кобленц. Он был шахматистом более молодым, никогда не играл на уровне Владимира Петрова, но, может быть, в какой-то степени стал его последователем. Он все-таки тоже стал известным мастером, а потом прославился как тренер Таля. Так вот, Кобленц в своих книгах всегда старался включить какие-то партии Петрова. Но поскольку это все происходило в советское время, то, естественно, было написано просто «Петров» и никаких комментариев. Поскольку «Петров» - фамилия распространенная, то за публикацию его партий теоретически Кобленц мог пострадать, но никто так скрупулезно не смотрел на тексты, чтобы понять, что он писал именно о репрессированном Петрове, враге народа. А вот реально статьи о турнире в Кемере, о Петрове как о шахматисте, стали появляться после 1985 года, после того, как Горбачев стал Генсеком и начали снова говорить о сталинских временах. А, скажем, об одном из крупнейших успехов Владимира Петрова был в 1939 году на Олимпиаде, где он очень сильно отыграл на первой доске, Андрис Фриде писал уже тогда, когда Латвия стала независимой. Практически в начале 90-х мне как латвийскому шахматисту практически вся биография Петрова была известна. Но вот о том, что Владимир Дедков, которого я запомнил хулиганом в шахматном Детско-юношеском спортивном лагере, является его внуком, я узнал только три года назад.

Е.СУРОВ: В советские времена, значит, замалчивалось полностью имя?

С.ВОРОНКОВ: Да, конечно.

В.ДЕДКОВ: Не только в советские. Извините, что я встрял. Дело в том, что имя моего дела вообще нигде не упоминалось, и до сих пор в Латвии в серьезных государственных СМИ не упоминается. Когда я выпустил книгу, один секретарь правления Союза писателей России Буйлов Анатолий Михайлович сказал, что это писал независимый (политически и шахматно) человек. Бабушка писала то, что она видела. И он сказал: «Это литература. Но вы поймите, что Петров для России в тот момент был не своим, и для Латвии он тоже был не своим». Одни его считали шпионом и другие считали шпионом. То есть его трагедия как раз заключается в том, что он был русским в Латвии и латвийцем в Советском Союзе. Могло сложиться все по-другому.

С.ВОРОНКОВ: Я хотел бы добавить к этому, что о нем ничего не публиковалось до конца 80-х годов. Дело в том, что ему ведь дважды было отказано в посмертной реабилитации. То есть он до конца 80-х годов считался осужденным, как отвечали Галине Михайловне и дочери Марине. «Осужден обоснованно», «реабилитации не подлежит». И он был реабилитирован очень поздно, только в конце 80-х годов. Тогда, я помню, просто было решение о том, что все, кто осужден внесудебными органами, реабилитируются. А до этого он просто был врагом народа. Как говорится, точка. Именно поэтому в послевоенное время о нем ничего нельзя было говорить в прессе.

В.ДЕДКОВ: В Латвии не говорится до сих пор.

С.ВОРОНКОВ: В это для меня, конечно, удивительно и обидно.

Е.СУРОВ: А не говорится – почему? По каким-то принципиальным соображениям или просто потому, что не знают?

А.ШИРОВ: Я бы сказал, что одна из причин в том, что уж очень на низком уровне шахматы были в социальной жизни в последние 15 лет – после того, как я перебрался в Испанию. В принципе, в Латвии о шахматах вообще стали говорить очень и очень мало. В данной ситуации я не думаю, что намного больше говорят о Германе Матисоне. Кроме того, что он был очень сильным шахматистом (хоть и не добился того, что Владимир Петров), но он еще был очень известен как этюдист. Поэтому его, наверное, и вспоминают больше. Но, конечно, остается некоторая проблема в латвийской истории, что люди с русскими фамилиями, даже те, которые жили во времена независимой Латвии, почему-то в сознании людей все равно ассоциируются с советским периодом в Латвии. А то, что их предки могли жить и во времена, когда Латвия была в Российском империи, и потом, когда Латвия стала независимой – об этом уже забывают. Я надеюсь, что турнир, который мы сейчас организуем, позволит в какой-то степени растопить этот лед непонимания, который возник в течение стольких десятилетий.

Е.СУРОВ: А вы в ходе фестиваля или перед ним будете проводить какую-то информационную работу? Скажем, просто рассказывать людям не только о том, что есть такой фестиваль, но в честь кого он организован.

А.ШИРОВ: Естественно. Конечно, мы стараемся говорить об этом в латвийской прессе. Насчет телевидения – у меня на данный момент нет конкретных контактов, но я думаю, что за этим дело не станет. А что касается латвийской прессы, то… Владимир, я могу сказать о вашем месте работы или это секрет для сегодняшнего вечера?

В.ДЕДКОВ: Нет, не секрет. Всё, что в моих силах, будет положено на то, чтобы…

Е.СУРОВ: Владимир – генеральный директор Первого латвийского телеканала?

А.ШИРОВ: Нет.

В.ДЕДКОВ: Сотрудник газеты «Вести сегодня», которая является самой крупной русскоязычной газетой Евросоюза. Звучит красиво. Ну, газета как газета. Но тираж действительно самый крупный в Европе.

Е.СУРОВ: А шахматы какое место занимают в вашей газете? Хоть какое-то занимают?

В.ДЕДКОВ: Какое-то время занимали, была рубрика, которую я вел. Но сейчас нет. Не востребовано читателем, а значит меняется на кроссворды, потом на кроссворды скандинавские, потом на японские… Короче, идет упрощение.

А.ШИРОВ: Еще, насколько я знаю из моего опыта сотрудничества, освещение шахмат в газете – это немножко рутинная работа, и шахматистам как творческим людям несколько неприятно её вести. Надо каждый день ставить, скажем, какую-нибудь позицию для решения; ставить короткую статью, хотя бы в трех словах рассказать о том, что происходит в шахматном мире, и так далее. И вот в последнее время эту рутинную работу в Латвии делать было некому. Когда с рядом газет сотрудничал Валентин Федорович Кириллов (тоже известный как тренер Таля, он также был и моим тренером в течение короткого срока, когда я был молодым шахматистом), но он сотрудничал и с другими. Вот и сейчас он будет сотрудничать с газетой-конкурентом «Час».

В.ДЕДКОВ: Евгений, мне, к сожалению, надо отлучиться.

Е.СУРОВ: Тогда я вас благодарю.

В.ДЕДКОВ: Спасибо большое.

Е.СУРОВ: В любом случае всегда рады видеть вас.

В.ДЕДКОВ: Алексей, спасибо вам большое, что назвали турнир в честь моего деда.

А.ШИРОВ: Я думаю, что просто уже пора было делать шахматное событие в честь вашего деда. Я думаю, что все получилось как нельзя лучше.

В.ДЕДКОВ: Сергей, спасибо вам за все, что вы сделали, за встречу с бабушкой, за то, как вы освещаете шахматы прошлого периода. И Евгений, спасибо вам за то, что пригласили меня.

Е.СУРОВ: Сергея Воронкова я тоже благодарю, а вам, Алексей, я предлагаю после некоторой паузы возвратиться в эфир и ответить на те вопросы, которые пришли на сайт.

 

ПЕСНЯ

 

Е.СУРОВ: Я виноват, бывает. Слишком много кнопок у меня под рукой, чтобы всегда о них помнить или что-то не забыть. Вот оказывается, что только что включил микрофоны вам и себе. Поэтому, дамы и господа, простите за некоторую тишину. Еще раз повторю вопрос Виктора Володина, пришедший на сайт: «Расскажите о своих родителях, дедах и прадедах. Откуда берет начало род гроссмейстера Алексея Широва?»

А.ШИРОВ: Если сказать честно, я очень сильно своей родословной никогда не интересовался. Наверное, мои родители тоже не то чтобы знали всё генеалогическое дерево. Папа родился в 1936-м году в селе Большая Речка, это на Алтае, между Бийском и Барнаулом. Родился в довольно трудных условиях, из детей в семье выжил только он. Когда ему было 12 лет, его мама перевезла в Ригу, где мой дедушка остался после войны. В Риге они тоже жили в непростых условиях, тем более, что вскоре после этого мои дедушка с бабушкой разошлись. Отцу пришлось в своей жизни всего добиваться самостоятельно. Он закончил Рижский технический университет (тогда он назывался Политехнический), работал долгое время ведущим инженером электронной промышленности. Потом уже, в конце 80-х, кгда мне нужна была административная помощь во многих моих шахматных делах, отец принял решение уйти с основной работы, и до сих пор он мне помогает во всем, в чем может помочь.

А мама родилась на Дальнем Востоке, в городе Комсомольск-на-Амуре. Потом её перевозили довольно много по разным городам – она побывала и в Хабаровске, откуда моя жена, и в Благовещенске, и в Москве. На самом деле, несмотря на столь многие переезды, в Ригу она попала совсем маленькой девочкой, ей было всего четыре года в 1945-м году. Её родители были журналистами. Мой дед, которого я лично не знал, был довольно хорошо знаком с писателем Николаем Задорновым, отцом Михаила Задорного. Их связывал как Дальний Восток, так и Рига. Получается, что если мои бабушка и дедушка по отцовской линии были «простыми людьми», то родители моей мамы были люди с высшим образованием.

А если углубляться в генеалогическое дерево, то знаю, что один из моих прадедов и прабабка познакомились и закончили Варшавский университет. То есть, видимо, у меня есть какая-то и польская кровь тоже. Но, опять же, всех подробностей я, честно говоря, не знаю. Как-то так получилось, что для меня главные, естественно, родители, и бабушка, пока была жива (она умерла в 1997-м году). В общем-то, сказать особенно нечего. Я считаю, что мои родители, в принципе, самые обычные русские люди. Вот всё, что могу сказать.

Е.СУРОВ: А кто-то из родителей увлекался шахматами?

А.ШИРОВ: Да, мой папа играл в детстве. Ходил в Рижский дворец пионеров – тот же самый, куда ходил Михаил Таль. Хотя он был 1936 года рождения, он принадлежал тому поколению, которое позже стало известными мастерами и гроссмейстерами. Но он все-таки был немножко послабее их. Хотя, один раз даже в блиц случайно поставил мат Талю. Но это так, легенда. А вскоре после школы папа играть в шахматы практически перестал, и так и остался на всю жизнь крепким перворазрядником. Тем не менее, шахматы любит до сих пор. Когда я играю, он всегда мои партии по интернету смотрит.

Е.СУРОВ: Это он вас привел в шахматы?

А.ШИРОВ: Ну, настоял на том, чтобы я стал играть в шахматы, мой старший брат Максим. Но сам брат так шахматами всерьез и не увлекся, по разным причинам. И вот я немножко играл с братом (когда мне было шесть лет), а потом заставлял отца после работы играть со мной. Сначала он мне давал очень большую фору – оставлял себе совсем мало фигур. Потом эту фора уменьшалась, уменьшалась. И когда отец стал играть со мной только без ладьи и коня, он просто устал и отвел меня к детскому шахматному тренеру, Вии Яновне Рожлапе. У Вии Яновны, кстати, будет юбилей 8 января, мы хотим отметить это большим блицтурниром, и все её бывшие ученики, наверное, там соберутся.

Е.СУРОВ: Вопрос от пользователя под ником tobbi: «Какие у вас отношения с Владимиром Крамником? Нет ли у вас обиды на него, что он в некотором смысле отнял у вас матч за звание чемпиона мира с Каспаровым?»

А.ШИРОВ: Я, в принципе, не живу такими категориями, как обиды и прочие негативные эмоции. Считаю, что человек должен негативные эмоции пресекать всегда и при любой ситуации. Поэтому, можно сказать, не совсем понимаю суть вопроса. Естественно, я считаю, что Владимир Крамник поступил абсолютно неправильно и, можно даже сказать, непорядочно, но, как говорится, углубляться в эту тему не вижу смысла. А что касается отношений – у него своя жизнь, у меня своя. Иногда пересекаемся на турнирах, иногда приходится играть между собой. Свое мнение о той истории я, наверное, уже никогда не изменю, не вижу смысла большого.

Е.СУРОВ: «Как вы себя оцениваете как шахматиста с точки зрения вечности? Имея в виду крупнейших шахматистов 19-20 веков. Шахматистам какого порядка или уровня вы себя считаете?» Это я прочитал второй вопрос от того же пользователя.

А.ШИРОВ: Я немножко думал, как на это ответить. Честно говоря, сравнивать себя с другими шахматистами мне не очень хочется. Наверное, для этого есть сухая статистика, но я ей не занимаюсь. Знаю, что более двенадцати лет я входил в число десяти сильнейших шахматистов мира. Я думаю, что это достаточно хороший срок. Но все равно хотел бы сказать, что сравнивать шахматистов разного поколения между собой просто трудно. Потому что были одни времена, потом другие. Сейчас молодым шахматистам, может быть, еще труднее, чем мне двадцать лет назад, о себе заявить, потому что сильных шахматистов стало столько, что работу приходится делать просто огромную. С другой стороны, в мое время работать над шахматами было труднее, потому что не было компьютера. То есть все настолько трудно сравнивать, поэтому не хотелось бы себя с кем-то противопоставлять. Но что интересно, я подумал, что в своем годе рождения, 1972-м, я, наверное, так и остаюсь сильнейшим шахматистом. Знак зодиака оказался немножко бедным на шахматные таланты, раз даже такой шахматист, как я, остается сильнейшим. Хотя, если подумать, то Михаил Таль родился в 1936-м году, что соответствует тому же знаку зодиака. Поэтому сказать, что это какой-то знак совсем не тот, нельзя. Из тех, кто родился в 1960-м году, Артур Юсупов одно время играл очень сильно, но его карьера была сравнительно недолгой. Может быть, кстати, мой знак зодиака как-то объединяет недолговечности карьер. Ведь по большому счету и Михаил Таль на том уровне, на который он вышел к началу 60-х, играл далеко не всю свою жизнь.

Е.СУРОВ: Но вы же пока бросать не собираетесь? А впрочем, мы уже мельком затрагивали эту тему в предыдущем интервью.

А.ШИРОВ: Пока нет. И мало того, я надеюсь на некоторое улучшение своей игры в ближайшее время. Поэтому посмотрим, может что-то еще и получится.

Е.СУРОВ: Жалко, что не все пользователи подписываются, как мы просим. Неудобно читать только по нику: «Ваш путь на шахматный Олимп, становление как шахматиста», и в скобочках, чтобы два раза не вставать, как говорится – «Ну, и байку какую-нибудь». Я думаю, что насчет становления как шахматиста вы частично уже ответили?

А.ШИРОВ: Ну да, я об этом много писал в своих книгах. Все шло самым обычным чередом: я ходил к детскому тренеру, играл в детских турнирах; в 11 лет стал кандидатом в мастера, потом в какой-то момент стал встречаться с латвийскими мастерами; сначала меня били совсем нещадно, потом я научился с ними бороться; в 15 лет мне удалось стать мастером СССР, что по тем временам было нормальным показателем. И вот, как я тогда старался идти вперед, так мне это долгое время удавалось.  

Е.СУРОВ: А байку по заказу?

А.ШИРОВ: Байку по заказу… Ой-ой-ой… Этот вопрос, видимо, пришел одним из последних, и я его не увидел и не подготовился. … Ну вот, например, не так давно в Порто Каррасе в последнем туре я играл с французским гроссмейстером Лораном Фрессине. Шахматист с рейтингом около 2700 – то есть тот, к которому я должен, естественно, относиться с большим уважением. Но вот почему-то именно в тот день я проявил формальное неуважение к сопернику в дебюте: вместо того, чтобы пойти на нормальный берлинский эндшпиль, я решил пойти на миттельшпильную позицию, в которой известно, что у белых может быть только хуже. И я знал, на что я иду, но в конце концов партию мне удалось выиграть. После партии он меня спросил: «Почему ты вообще пошел на это?» На что я ответил: «Я ферзей менять не хотел». То есть было такое настроение, что казалось, что я могу выиграть партию только с ферзями на доске. А какая будет позиция – мне уже было неважно.

Е.СУРОВ: Впрочем, это весьма характерно для вашего творчества все-таки, мне так кажется.

А.ШИРОВ: Да, но все-таки такое хулиганство, чтобы что-то делать в ущерб позиции, я себе позволяю очень редко. Поэтому та история мне запомнилась – я был тогда в таком состоянии, когда реально, как говорил Михаил Таль, хотелось похулиганить. И в данном случае хулиганством был выбор некорректного варианта с одной только целью – сохранить ферзей на доске.

Е.СУРОВ: Вот тут еще такие вопросы, по которым можно в темпе блица пройтись: «Бывали ли у вас зевки одноходовые? В блиц, например». Ну, а у кого же они не бывали, - я уже предвижу ответ.

А.ШИРОВ: Даже сходу: на одном блицтурнире я просто подставил Тимману ферзя под коня. Просто забыл, что конь стоит, грубо говоря, на е6, и пошел ферзем на g5. В блице все бывает. Наверное, все-таки в серьезных шахматах совсем одноходовых зевком не было. Все же я достаточно играю сосредоточенно и стараюсь контролировать свои как эмоции, так и расчет вариантов. Может быть, только в каком-нибудь очень сильном цейтноте. А, вообще-то да, в сильном цейтноте я как-то мат зевнул Лотье. Что-то такое тоже было. В общем, ответ на вопрос – с кем не бывает. Со мной точно было.

Е.СУРОВ: Да, и потом что считать одноходовыми зевками. Можно просто фигуру подставить, можно как-то по-другому зевнуть… Мат в два хода, к примеру. Ну хорошо. «Какой шахматной литературой зачитывались?»

А.ШИРОВ: В детстве любимыми книгами были, безусловно, сборники партий других шахматистов. У меня их было довольно много. Советская серия «Лучшие шахматисты мира», также отдельно от нее были книги лучших партий Кереса, Лилиенталя… А в серии были все остальные – и Карпов, и Таль, и Ботвинник, и не только чемпионы мира – и Чигорин, и Штейн. Всегда хотелось увидеть и лучшие партии человека, и прочитать про его жизнь, его биографию. Это я мог сопоставлять с какими-то своими жизненными и личными планами. То есть, читая о жизни шахматистов прошлого и современности, я мог в какой-то степени представить, что ждет меня. И это для меня было куда важнее, чем просто сухие шахматные учебники. Но, конечно, их тоже читал.

Е.СУРОВ: «В каком-то году в Линаресе вы в челябинском варианте пожертвовали коня на b5 Каспарову. Это была импровизация или домашняя заготовка?» Если не ошибаюсь, году в девяносто… то ли седьмом, то ли восьмом это было. Нет?

А.ШИРОВ: Нет, в челябинском варианте я проиграл партию, можно сказать, с треском. Это было в 2002-м году. Но это не было ни новинкой, ни домашней заготовкой. В этом варианте я выиграл несколько очень интересных партий чуть раньше, в 2000-м, и очень памятна была партия с Топаловым в 2001-м, которую я выиграл как раз благодаря очень хорошей дебютной подготовке. Но к тому моменту, когда я это играл с Каспаровым, уже было известно, что черные лучшей игрой как минимум не проигрывают. В принципе, поэтому решение жертвовать фигуру было неправильным. Естественно, Каспаров сыграл наилучшим образом, после чего у меня возник выбор: либо идти на немедленную ничью, либо пойти на очень большой риск. Конечно, надо было предпочесть первый вариант, но я все-таки решил до последнего посражаться. И естественно, через несколько ходов проиграл партию с треском. Типичная история для меня.

Е.СУРОВ: И тот же пользователь задает вопрос, который у него стоит последним и, может быть, в нашей беседе тоже станет последним. Но вопрос непростой, в нем всего три слова: «Планы на жизнь».   

А.ШИРОВ: Сейчас планы на жизнь так или иначе связаны с шахматами. Все-таки я занимаюсь переходом в новую старую федерацию, организацией турнира «Зимний детский кубок Алексея Широва» и Мемориалом Владимира Петрова. Также мне надо думать о своих детях. У меня дочь сейчас в последнем классе средней школы. В общем, каких-то глобальных планов нет, потому что слишком много именно повседневных забот и решений, которые надо так или иначе принимать. А в будущем основной своей задачей я считаю попытаться понять место шахмат в современном обществе. В том числе, на примере Латвии, где, естественно, шахматы не получили должного уровня популярности за последние 15 лет. Ну, и естественно, поскольку я сравнительно недавно (полтора года назад) женился, я надеюсь, что у нас будут дети, и мы их будем растить. Это, я думаю, самый главный план на ближайшие, скажем так, десять лет.

Е.СУРОВ: «Место шахмат в современном обществе» - это можно даже сделать темой какой-нибудь дополнительной передачи и подискутировать на эту тему. Потому что тема, конечно, не на пять минут разговора.

А.ШИРОВ: Я согласен.

Е.СУРОВ: Большое спасибо, это был Алексей Широв. Я бы хотел вас чуть-чуть предостеречь: в один момент вы сказали Владимиру о том, что «всё здорово получилось». Все-таки мне кажется, что поскольку турнир будет в будущем, рано подводить итоги. Будьте осторожны. Я надеюсь, что турнир больше не поменяет название.

А.ШИРОВ: Название он уже точно не поменяет, и уже точно пройдет. Желающих сыграть все больше и больше. Уже приходится, к сожалению, выполнять несколько неприятные обязанности – кому-то отказывать, объяснять, что уже список приглашенных закрыт. Но, естественно, когда мне сегодня позвонил Саша Халифман, ему я этого сказать не мог. Поэтому сегодня к составу участников добавился не кто иной, как чемпион мира 1999 года Александр Халифман. Это говорит о том, что организации идет, я считаю, просто очень хорошо.

Е.СУРОВ: И отдельное вам спасибо за музыку. Нам сегодня немного удалось послушать из того, что вы выбрали. Но прямо скажу: все, что звучало, и то, что сейчас прозвучит – это здорово. И это и в моем вкусе тоже.

А.ШИРОВ: Спасибо, что вам нравится мой вкус. Кстати, вот эта тема – музыка, которую слушают шахматисты – меня тоже интересует. Мне бы хотелось в какой-то момент провести соответствующее исследование. Мне кажется, музыкальные вкусы в какой-то момент начинают связываться и с уровнем игры в шахматы. Мне все-таки кажется, что по-настоящему сильные шахматисты всякую попсу слушать не станут.

Е.СУРОВ: Я бы и на эту тему, честно говоря, провел бы отдельную передачу. Вот на эту – точно проведем!

 

ПЕСНЯ


  


Смотрите также...

  • Е.СУРОВ: Мы снова на Мемориале Таля, я Евгений Суров, рядом со мной, наконец-то, Алексей Широв. С победой вас!

    А.ШИРОВ: Спасибо.

    Е.СУРОВ: Ваши ощущения. Простите за такой банальный вопрос, но первая победа в турнире…

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте», вместе со мной победитель еще не «Аэрофлота», а «Moscow open» Борис Грачев. Борис, не слишком ли – два таких сильных турнира подряд играть?

  • Е.СУРОВ: В эфире Chess-News, меня зовут Евгений Суров. Рядом со мной Нази Паикидзе – я не побоюсь этого слова, открытие женского Суперфинала чемпионата России. Добрый день!

    Н.ПАИКИДЗЕ: Здравствуйте!

  • Е.СУРОВ: Дамы и господа, это Chess-News, я Евгений Суров, рядом со мной Магнус Карлсен и Анна Буртасова, которая будет переводить вопросы. Попросили очень быстро, и первый вопрос Магнусу: второй «Оскар» подряд, что вы думаете на этот счет? Насколько я помню, в прошлом году вы что-то говорили, что непонятно, по каким критериям отбирается игрок. А в этом году что думаете по поводу своего успеха?

  • Е.СУРОВ: Левон Аронян в пресс-центре Мемориала Таля, мы на Chess-News. Левон, сегодня у вас была сложная партия с Накамурой. Я не слушал трансляцию, но мне сказали, что ходили споры: кто-то говорил, что качество вы пожертвовали, а кто-то говорил – зевнули. Как на самом деле было?

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, рядом со мной Алиса Галлямова, которая спешит на поезд, который через полтора часа, как мне сказали…

    А.ГАЛЛЯМОВА: Ну, это не обязательно говорить…

  • Е.СУРОВ: Вы слушаете Chess-News, я Евгений Суров, и вместе со мной на связи из Польши Ивета Райлих – первая жертва женского чемпионата мира. Здравствуйте, Ивета!

    И.РАЙЛИХ: Здравствуйте.

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, мы в поселке Новханы, что близко к Баку, на фестивале «Баку-опен». Вместе со мной – рейтинг-фаворит фестиваля Шахрияр Мамедъяров, который, впрочем, пока что держится в тени.

    Ш.МАМЕДЪЯРОВ: Да. Как ни странно, турнир сложился не самым удачным образом.

  • Е.СУРОВ: Здравствуйте. Это Chess-News, мы в Гостиной Дворковича, и вместе со мной Сергей Карякин, из Монако собственной персоной.

    С.КАРЯКИН: Здравствуйте.

    Е.СУРОВ: Сергей, ну какие ваши впечатления от этого турнира?

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, мы на Баку-опен. И буквально минуту назад завершилась одна из последних партий пятого тура, в которой Сергей Жигалко одолел кубинца Брузона и сейчас единолично лидирует с результатом 5 из 5. Рядом со мной Сергей Жигалко, здравствуйте. Как вам это удается?