История одного интервью

Время публикации: 26.08.2011 11:11 | Последнее обновление: 26.08.2011 11:20

В конце января 1997 года ваш автор вспомнил, что приближалась юбилейная дата, 60-летие Спасского. Возникла мысль взять у него интервью для газеты «Русская мысль». Согласовав всё предварительно с редакцией, я узнал телефон десятого чемпиона мира и позвонил.

Борис Васильевич был слегка озадачен, удивлен и, по-моему, доволен. Впервые за много лет молчания на Западе, он разрешил взять у себя интервью. Даже когда играл второй матч с Фишером в 92-м в Югославии, он не общался с русскоязычными журналистами. И вообще, я уже тогда обратил внимание на то, что из всех советских шахматный королей мы меньше всего знали о Спасском. Как-то очень долго ему удавалось оставаться в тени, и кажется, он сам к этому стремился. Иначе говоря, мне предстояло, возможно, первому вывести Бориса Васильевича на большой разговор.

27 числа, за три дня до даты, я приехал к нему на поезде в Медон, парижский пригород, где он жил с женой и сыном. Герой еще не написанного материала встретил меня, скажем так, сдержанно-радушно. Чувствовалось недоверие к журналисту. Вскоре я понял, почему. По какой-то причине он считал «Русскую мысль» газетой, продавшейся большевикам. Он об этом вскоре и сказал в начале беседы. Почему он так считал, сказать не могу. Газета с момента своего основания в 1947-м году всегда находилась во фронде с СССР и с советской властью, а для тогдашнего редактора Ирины Алексеевны Иловайской само слово «коммунизм» было, по меньшей мере, дьявольским проклятием.

Я не буду здесь вспоминать всё интервью, тем более цитировать его дословно. Позднее оно было практически перепечатано и «64», и журналом «Шахматы в СССР», да и вообще, разобрано на куски разными печатными изданиями. Практически без разрешения Бориса Васильевича или газеты, в которой оно было напечатано. Никто, понятно, не спросил и меня, хотя я был автором материала.

Лучше я обращусь... к Ботвиннику. Вернее к тому, как Спасский преподнес мне образ Патриарха в том интервью.

Беседа наша длилась около четырех часов и я полностью записал ее на магнитофонную пленку. Понятно, что привести ее целиком на страницах газеты не представлялось возможным. Потому я решил разбить интервью на четыре номера издания, выходившего еженедельно. Когда текст был готов, я обратил внимание на то, что именно Ботвиннику было уделено не менее 25 процентов всех рассказов Спасского. Ни Фишеру, с которым мой собеседник сыграл два матча, ни Геллеру, ни Корчному, ни Талю, а именно Ботвиннику! Мне было очевидно, что Спасского Ботвинник притягивал, как магнит – возможно не менее, чем Бронштейна. Хотя у того было куда больше оснований помнить и, что и говорить, зло вспоминать противника по матчу за корону.

Конечно, считая Ботвинника великим шахматистом, мой собеседник говорил о нем по большей части в ироническом тоне, и было ясно, что он считает шестого чемпиона закоренелым коммунистом, сталинцем и вообще человеком из мракобесной эпохи со всеми вытекающими из этого выводами. И чем отрицательнее Борис Васильевич отзывался о Михаиле Моисеевиче, тем более, я бы сказал, зажигательными становились его экскурсы в прошлое.

Спасский обладает талантом имитатора. Рассказывает не хуже, чем это делал знаменитый Ираклий Андроников, пародируя героев своих рассказов. Он с особым удовольствием подражал голосу Ботвинника. Особенно я запомнил такую историю. Спасский вычитал в книге Патриарха «К достижению цели» пассаж: «Время было тяжелое. Колхозы еще не окрепли». И вот он всё время порывался спросить Ботвинника: «Михаил Моисеевич, а когда колхозы окрепли? И как именно они окрепли?» Рассказывая мне это, Борис Васильевич смеялся от души. От всей души издевался над Ботвинником, его коммунистичностью.

Вскоре после нашей беседы Спасский уехал кататься на лыжах в Альпы, а в начале февраля вышел номер газеты с первой частью интервью. Когда герой спустился с гор, сразу же позвонил мне. Он был свиреп, наверное, как никогда в жизни.

- Лев, что вы опубликовали? – кричал он в трубку. – Разве я сказал где-нибудь что-то плохое о Ботвиннике? Я к нему всегда хорошо относился.

- Но я опубликовал, Борис Васильевич, только то, что вы мне говорили, - ответил я спокойно, - и вы понимали, что я брал у вас интервью, и могли бы многие вещи не говорить. Я записал весь разговор на магнитофон, вы видели, что я это делал, и если прослушаете запись, то увидите, что ничего особенно хорошего о Ботвиннике вы не сказали.

Спасский замолчал. Видимо, он чутьем шахматиста все-таки что-то понял.

- Ну да ладно, - сказал он примирительно. - Когда выйдет следующий номер с продолжением?

- Вы можете приехать в редакцию на Фобур-Сент-Оноре во вторник. Газета выходит в четверг. И мы вместе всё выверим.

Спасский приехал в редакцию, как и обещал. Мы внимательно изучали каждое его слово в интервью – для трех оставшихся выпусков. Он сделал несколько небольших замечаний. Единственное, что изменил серьезно - ответ на мой вопрос о его убеждениях. Карпова и Каспарова он назвал большевиками, учениками Ботвинника (ах, опять Ботвинник!), а о себе дома он наговорил много и решил все это удалить. И написал своей рукой, что он – русский националист. Наверное, мое лицо искривилось, но я постарался не показать это. Мы попрощались как старые друзья.

А сразу после его ухода я пошел к Арине Гинзбург, ответственному секретарю газеты, жене Алика Гинзбурга, и спросил ее, что мы будем делать с этими словами – «русский националист». «Не кипятитесь Лева, - ответила хладнокровная Арина, - в конце концов, это не ваше признание, а Спасского. Если он хочет быть русским националистом, то пусть будет им».

На том и порешили.


  


Смотрите также...