Илья Одесский: «Мы просто всю ночь стояли»

Время публикации: 21.08.2011 15:07 | Последнее обновление: 21.08.2011 15:13
Аудио: 

You may need: Adobe Flash Player.

Е.СУРОВ: Дамы и господа, это Chess-News, я Евгений Суров и вместе со мной на связи шахматный журналист Илья Одесский. Здравствуйте, Илья!

И.ОДЕССКИЙ: Добрый вечер, Женя. Добрый вечер те, кто будут слышать этот разговор. И большое спасибо сайту Chess-News за то, что согласились провести беседу на такую непопулярную сейчас тему.

Е.СУРОВ: Непопулярная тема – это ГКЧП, путч или «август 91-го года». Вот те события, двадцатилетнюю годовщину которых мы, не знаю, уместно ли здесь слово «отмечаем».

И.ОДЕССКИЙ: Да-да. Отмечаем. Каждый по-своему, у каждого свое отношение. Мне довелось быть в некотором роде участником этих событий. Я был у Белого дома 19-го числа, и ночь с 20-го на 21-е – решающую ночь – отстоял у Белого дома.

Е.СУРОВ: Сколько было лет тогда?

И.ОДЕССКИЙ: Восемнадцать. Перешел на второй курс Московского государственного педагогического университета. Вторая половина августа – то есть занятия еще не начались, но люди потихонечку из отпусков уже подтягиваются. И наша семья подтянулась, уже были в Москве. Если не возражаете, Женя, я бы хотел по порядку, как это себе вспоминаю, с 19-го числа и начать.

Е.СУРОВ: Да, конечно.

И.ОДЕССКИЙ: Понимаете, прошло двадцать лет. Какие-то вещи помню очень смутно, какие-то, наверное, не помню совсем, какие-то наверняка помню неточно. А какие-то помню очень реалистически и даже, я бы сказал, гиперреально. И я прекрасно помню, с чего началось 19-е августа для меня. Оно началось с улыбки отца.

Отец меня растормошил, разбудил довольно рано, я не понимал, в чем дело, – занятий нет, можно и поспать. А он, не говоря ни слова, так улыбнулся… Этот кадр у меня перед глазами: улыбка человека, который всю жизнь прожил в нашей стране и осознал, что калитка снова захлопнулась. То баловство, та свобода, которая была почти шесть лет при Горбачеве, – все это закончилось раз и навсегда. И он, не говоря ни слова, улыбался – нельзя сказать, что виновато или жалостливо, но я понял, что произошло что-то ужасное. И потом отец сказал, что у нас переворот. Так началось 19-е августа.

Никакой переворот в нашей семье не может отменить завтрак. Мы сели завтракать и включили то, что называется «радиоточка». Не знаю, как объяснить молодой аудитории, о чем идет речь, потому что сейчас у всех приемники, где сотни разных каналов. А тогда были не приемники – то есть были уже, конечно, и приемники, – но было и то, что называется «радиоточка». Это радиоприемник всего с одним каналом, его можно было только включить или выключить, прибавить или убавить звук. А больше ничего нельзя сделать.

Сели завтракать, включили радиоточку, и я прекрасно помню, как оттуда полилось что-то совершенно невообразимое. Нас это так удивило, потому что еще вчера из этой же радиоточки доносились какие-то вполне живые голоса, вполне человеческие слова. А тут полилась какая-то невообразимая тухлятина. Какой-то разговор с главным редактором журнала – что-то вроде «Наш современник», такой вот направленности, – что-то жеванное-пережеванное, тухлое-претухлое. Это было так удивительно. И я понял, что оставаться дома мне совсем не хочется.

Мобильных телефонов не было как таковых, но как-то созвонились и всей компанией поехали в университет. Почему-то я был уверен – не знаю, почему, но такая мулька в голове, – что обязательно должен быть какой-то студенческий митинг в защиту ГКЧП. И я решил, что буду самый хитрый и всех обману. То есть будет митинг, я подниму руку якобы для одобрительного выступления, выйду и тут-то выложу, что думаю про все это.

Поехали в университет, поднялись в деканат, спросили, когда будет митинг. Помню, как декан вот так на нас замахала руками, сказала: «Идите, идите отсюда, и как можно дальше! Идите отсюда, все закрыто, идите!». Очень мудрое решение – от беды нас погнали. Здание нашего факультета на Пироговке – это метро «Фрунзенская», – и мы пешочком, тихонечко, всей нашей компанией пошли по направлению к Красной площади. Насколько могу вспомнить, среди нас была дочь заслуженного тренера СССР Хасина Абрама Иосифовича – это Аня Дергачева, которая в свое время тоже закончила этот вуз. И нынешний главный редактор журнала «64» закончил этот вуз в одно время со мной. Что сказать, Москва – город маленький.

И мы все пешочком потихонечку пошли на Красную площадь. А на Красной площади никакой движухи не было. Было оцепление, какие-то войска, но народу не было и бузы тоже не было. И мы спросили:

– А где бузят-то?

– Идите к Белому дому.

И мы от Красной площади пошли к Белому дому. То, что сейчас называется Новый Арбат, тогда был Калининский проспект – опять же, пешочком пошли по Калининскому проспекту и дошли до пересечения с Садовым кольцом. А дальше уже идти было нельзя, потому что… Вот не помню, почему нельзя было идти. Потом было много всяких фотографий, что перегораживали проспект длинными автобусами «Икарусами», троллейбусами. Но тогда они появились или позже – не помню, не могу вам сказать. Но пройти уже прямо было нельзя, и мы с Калининского проспекта повернули направо, на Садовое кольцо. Нужно было перейти по подземному переходу, дойти до американского посольства и мимо посольства, в переулочек мы прошли к Белому дому.

А там уже движуха шла вовсю. Строили какие-то баррикады, разбирали вот эту мостовую рядом с памятником Павлику Морозову. И первый человек, которого я встретил, – вот просто первый человек, – был Медведев.

Е.СУРОВ: Так…

И.ОДЕССКИЙ: Ну, вот видите, вы – человек осторожный, поэтому не спросили, какой такой Медведев. На самом деле, людям моего поколения не надо объяснять, какой. Все поймут, что речь о Сергее Медведеве.

Е.СУРОВ: Это известный тележурналист тогда был.

И.ОДЕССКИЙ: Тогда просто молодой журналист. Звездой экрана он еще не был. Как раз 19-го он и стал звездой, сразу же. Потом, по-моему, работал пресс-секретарем при Ельцине, но недолго. А прославился он именно этим репортажем от Белого дома, который неожиданно, в тот же вечер дали по первому каналу телевидения. Я репортаж не видел, потому что был у Белого дома, но я видел, как он его делал. Видел, как он ходил, как снимал – видимо, с ним был какой-то человек с камерой. И получилось, что именно в тот момент, когда мы пришли… Но пришли не на саму площадь. Слушатели, которые понимают топонимику этого места, сообразили, что пришли мы не на площадь перед Белым домом, а пришли к заднице Белого дома, со стороны американского посольства.

Е.СУРОВ: Я бы в этом предложении, может быть, убрал бы все лишние слова после одного главного, и тогда, в общем-то, будет понятно, к чему мы пришли в тот день.

И.ОДЕССКИЙ: Пришли к Белому дому, и в этот момент началась какая-то паника. Потом уже постоянно были какие-то слухи: оттуда атака, отсюда атака. В общем, начался хаос, люди побежали кто куда, а на меня бежит Медведев. Единственное, что я спросил: «А вы снимать будете?». По-моему, даже на «ты», потому что когда начинается хаос, то как-то теряется это «ты», «вы». Спросил: «Ты будешь это снимать?» И он так на меня, 18-летнего парня, посмотрел и сказал: «Буду!» И продолжил весь этот хаос снимать. Вот это был первый человек, которого я там встретил.

Потом паника прекратилась, и люди снова стали возводить баррикады. Это было очень… Смешно – наверное, не то слово. Но очень нелепо. Понятно, что все эти баррикады от первого же движения танка или бронетранспортера развалятся просто как пушинка. Но люди это делали просто потому, что надо было чем-то себя занять. Мне кажется, что основа этих баррикад – чисто психологическая. Не стоять и ожидать, когда начнут давить, а строить какие-то баррикады. И мы тоже включились там в какую-то ерунду.

Е.СУРОВ: Вы тоже строили баррикады?

И.ОДЕССКИЙ: По-моему, нет. Я больше как-то зрителем этого процесса был. Нет, по-моему, не строил.

Вот. Мы там были до вечера –  рассказываю сейчас про 19-ое число, как я его запомнил. А потом пошли – может быть, уже не мы, может быть, я один – пошел я поужинать. Одна из моих знакомых жила ровно напротив американского посольства в совершенно роскошном доме. И я пошел, потому что – ну не может переворот отменить ни завтрак, ни, тем более, ужин! Пошел поужинать. Там жила такая семья: бабушка, мама и дочка. Три женщины. А мужчин в доме не было по идеологическим соображениям. Но меня они покормили. И тогда я первый раз посмотрел телевизор, причем это тоже крепко осталось в памяти.

Могу что-то путать, но, кажется, мужчину в телевизоре звали генерал Калинин, и, по-моему, он назвался комендантом Москвы. Вот так я узнал, что в Москве, оказывается, есть комендант. То, что он говорил, было чрезвычайно нелепо. Говорил о каком-то комендантском часе, который он ввел каким-то своим распоряжением. И как важно соблюдать этот комендантский час, и что он абсолютно уверен, что москвичи проявят сознательность и, конечно же, будут соблюдать этот комендантский час. Напротив сидел диктор с такой же рожей кирпичом и что-то глубокомысленно кивал. А этот продолжал нести… Ну, полное ощущение, что человек сидит где-то на Марсе, рассказывает про марсианскую Москву и в этой марсианской Москве имеет хоть какой-то смысл то, о чем он говорит. А здесь, на Земле, хотя обстановка была уже очень накалена, и понятно, что могла произойти трагедия – которая потом, на следующую ночь, все-таки произошла, – но ни события, ни эта трагедия никакого отношения ни к комендантскому часу, ни к его соблюдению не имели. Несмотря на «комендантский час», ходили толпы народу – и я спокойненько поехал домой. Вот так закончилось 19-ое августа.

А назавтра я уже был подготовлен. Дело в том, что в нашей семье был такой приемничек, не очень стандартный, по-моему, прибалтийского производства, – такая небольшая продолговатая коробочка с длинной-предлинной антенной, которую прямо из этой коробочки можно было достать. И в обычное мирное время мы прекрасным образом ловили всякие вражеские голоса. К примеру, каждое лето мы ездили отдыхать в Прибалтику, и – можете порадоваться моему счастью – я каждое лето мог слушать Довлатова. Потому что у него была своя передача – по-моему, все-таки на радио «Свобода», а не на «Голосе Америки». Мог слушать, и слушал с огромным удовольствием.

Взял эту переносную коробочку – больше всего она напоминала рацию. Но на самом деле это был приемничек, и этот приемничек ловил «Эхо Москвы». И на следующий день, 20-го числа, я вставил батарейки, которые тогда были в страшном дефиците – пальчиковые батарейки, – и пошел, уже вооруженный этим приемником, обратно к Белому дому, и сразу стал там «очень важным человеком». Не знаю, как это опять объяснить молодой аудитории, но ведь новостей как таковых не было, да? То есть была какая-то официальная ахинея, и были слухи. И едва ли не единственным источником достоверных новостей на тот момент было «Эхо Москвы». А я был носителем этих новостей, потому что был вооружен до зубов приемничком.

Вот тут, кстати, я бы хотел даже не развенчать миф, а вообще немножечко обсудить мифологию, которая сложилась вокруг тех событий. Например, нам говорили, что в тот момент вещали две радиостанции: одна настоящая «Эхо Москвы», а вторая фальшивая, гэбистская. И я до сих пор не знаю, правда это или нет.

Е.СУРОВ: А я, честно говоря, даже впервые слышу об этом.

И.ОДЕССКИЙ: Тем не менее, так говорили. Поймите простую вещь: сейчас все знают голоса Венедиктова, Бунтмана, Ганапольского, покойного Андрея Черкизова и так далее. А тогда мы не различали по голосам, знали только позывные: «В эфире – радио “Эхо Москвы”». А кто именно после этих позывных начинает вещать, не знали. И вот говорили, что вещают две радиостанции «Эхо Москвы»: одна подлинная, которая рассказывает новости, а другая фальшивая, которая призывает людей разойтись. Вот это – один из мифов.

Е.СУРОВ: А как это технически? То есть на одной частоте вещание?

И.ОДЕССКИЙ: Почему? На разных. Просто дают позывные «Эха Москвы».

Е.СУРОВ: А, просто это рассчитано на тех, кто не знает точную частоту радиостанции? Потому что если настроить приемник на одну конкретную частоту…

И.ОДЕССКИЙ: Мне кажется, тогда какой-то одной точной частоты не существовало, она съезжала все время. И саму радиостанцию «Эхо Москвы» закрывали неоднократно в те дни, а они выходили на новой частоте… Не силен в этом. Говорю то, что есть: ходил устойчивый слух, что вещают две радиостанции «Эхо Москвы».

Е.СУРОВ: То есть вы в тот момент сомневались, ту ли вы слушаете?

И.ОДЕССКИЙ: Когда слышали новости, не сомневались. А когда шел какой-то разговор, что неплохо было бы всем разойтись – конечно, сомневались.

Другой устойчивый миф. Недавно я прочел текст человека, которого зовут Евгений Додолев, он начинал как «взглядовец», как участник программы «Взгляд», но совершенно оскотинился впоследствии. И вот он опять повторил то, о чем я и слышал, и читал многократно: что все, кто там находились – или почти все, – были либо обдолбанные, либо пьяные.

Могу ответственно сказать, что это полная чушь! И тот, кто это распространяет, – просто дрянь, и больше ничего. То, что касается наркотиков, – это в принципе была в те годы такая экзотическая единичная тема, непопулярная совершенно. А что касается алкоголя, то могу ответственно сказать, что никакого алкоголя там, где находился я, не было. Более того, все очень опасались каких-то гэбистских провокаций и чрезвычайно внимательно следили за тем, чтобы не то, что пьяного – никакого запаха алкоголя не было! И если вдруг от кого-то чем-то таким пахло – его тут же за пределы вот этих цепей выводили. Немедленно передавали по цепочке и выводили – провокатор, не провокатор.

Вот как это объяснить? Конечно, опасались штурма. Но это был такой глобальный страх. А наряду с этим были очень живучи локальные страхи провокаций. Постоянно казалось, что будут какие-то, что называется, «люди в штатском», загримированные под бунтарей. И если мы видели какую-то хоть малейшую неадекватность в поведении, тем более, связанную с алкоголем, то таких людей за пределы цепочки уводили сразу же.

Что еще хочу сказать? Свободного места было много. Потому что и в 91-ом, и еще несколько лет после этого – ну та же история, что у Ленина с бревном, да? В какой-то момент это бревно уже миллионы понесли. И то же самое было с этим пространством у Белого дома.

На самом деле, ни о каких миллионах речи быть не может. Даже не уверен, можно ли говорить о сотнях тысяч. Думаю, что десятки тысяч там были, безусловно. Вряд ли больше.

Вы хотели спросить что-то?

Е.СУРОВ: Прошу прощения за неосведомленность. Вы говорите только о месте возле Белого дома. Но ведь люди могли стоять и в других местах.

И.ОДЕССКИЙ: Нет-нет, именно о площади перед Белым домом. Вокруг этого места развилась мифология, что там были миллионы и миллионы. А на самом деле было много свободного места.

Значит, я был в той цепи, которая непосредственно выходила на проспект. Совсем не силен в топонимике, поэтому не знаю, как это называется. Это еще Калининский проспект или нет? Понимаете, о каком месте идет речь? То, что выходит к СЭВу. И я находился в этой цепи.

Говоря о цепи, имею в виду конкретно цепь. То есть это были цепочки людей, которые взялись за руки и стояли. Мое звено цепи справа – это мой лучший друг в те времена, тезка, его звали Илья Гавронский – думаю, что в роду были польские корни – совершенно невероятный человек, о котором можно говорить отдельно и очень много. Абсолютно достоевский персонаж! Если бы не знал его лично, не поверил бы, что такие люди вообще бывают на свете. Вот если когда-нибудь состоится экранизация, допустим, «Записок из подполья» или «Сна смешного человека», то Илюша, конечно, мог бы сыграть главную роль, и ему даже играть бы ничего не пришлось. Рыжий, «р» не выговаривал, носил бархатные костюмы такого благородного лисьего цвета, шляпу с длинными полями, курил, как он сам говорил, «трубочку». Жил в таком месте и в такой квартире, которая сама по себе декорация, без малейших дополнительных усилий. Абсолютно достоевский тип!

Вот это было мое звено справа. Звено слева была преподавательница английского языка в одном из московских вузов. Причем она могла даже ничего не говорить, не представляться – атрибуты и так налицо. И очки, и близорукость, и все остальное.

Взявшись за руки, стоим. Пытаюсь самому себе ответить на вопрос: почему не ушел? Ведь было очень страшно. А с другой стороны – как уйдешь, когда твою правую руку держит друг, а твою левую руку держит женщина. Как уйдешь? Это первое. Второе – все-таки на груди, на таком ремешке у меня болтался вот этот приемничек, и мы слушали новости, и передавали дальше по цепи.

То есть 20-го я шел без всякой задней мысли, не думал, что останусь на ночь. Но уйти было невозможно. И в какой-то момент… не могу вспомнить, как удалось позвонить домой, но каким-то чудесным образом позвонил. По автомату, видимо. Мать еще была жива в 91-м, я услышал много интересного про себя, конечно, вместе с приказанием немедленно разворачиваться и уходить. Честно сказал: «Извини, не могу». Повесил трубку.

Еще один миф – то, что нас не только поили, но и кормили, причем за счет каких-то бизнесменов. Чуть не грузовики подъезжали с едой. Вот ничего не знаю про грузовики, а к нам поздно вечером подошла женщина, по-видимому, из близлежащего дома, достала свертки какие-то совершенно домашние. Бутерброды с салом, и хлеб так хорошо пах – с кориандром, сейчас такой хлеб почему-то называют «крестьянским». Достала термос, каждый сделал по глоточку. Потом расцеловала всех и ушла.

А мы остались. Два момента остались в памяти совершенно такой кинематографической гиперреальной картинкой. Первый – когда стал гаснуть свет в окнах даже не ближайших домов – там ведь, по сути, один дом, напротив, с той стороны Калининского проспекта. И там стали выключаться окна. И вот это, конечно, произвело такое впечатление! Ну вот что – здесь люди стоят, что-то бузят. А там люди ложатся спать, им завтра на работу идти. И осуждать их за это совершенно не нужно. Но вот как будто… Понимаете, как будто свидетели выключают свет. Конечно, они были не с нами, но они хотя бы могли видеть, когда нас начнут давить. А если они выключают свет и ложатся спать, то, значит, не увидят.

Это первый момент. И второе – может быть, в два часа ночи или три выключили фонари по Калининскому проспекту. Не знаю почему, но выключили. И примерно в это же время задрожала мелко-мелко под ногами земля – очевидно, что где-то вдалеке задвигалась техника. Может быть, совсем вдалеке, может быть, на Минском шоссе. Но вы понимаете, да?

Е.СУРОВ: Да.

И.ОДЕССКИЙ: Дрожит земля – это значит, что где-то вдалеке… И фонари выключили! И всю ночь – где с вечера начиная – такой безобразный-безобразный дождичек. Капал и капал! Мы сейчас с вами говорим – вот именно сейчас, 20-го августа – то есть ровно двадцать лет...

Е.СУРОВ: И такой же дождичек капает.

И.ОДЕССКИЙ: Да-да, такой же абсолютно мерзкий! Не ливень, ни в коем случае. А такой мерный-мерный – капелька к капельке. Не сочтите за самоуправство, я потом перешлю вам одну вещь – есть такая вещь у Шнитке, это музыка к фильму «Экипаж». Помните такой фильм, конечно же, да?

Е.СУРОВ: Да.

И.ОДЕССКИЙ: Фильм-катастрофа. И там есть такая – ее даже мелодией трудно назвать, потому что она вся на двух-трех нотах. Это когда Жженов посадил уже самолет, и такая мизансцена, что дождь идет, но все равно из поливальных машин поливают самолет, чтобы он не загорелся, и люди плачут… То есть ну все капает! Все, что может капать, все капает. Просто кап-кап-кап… И у него такая мелодия тоже идет: кап-кап-кап.

И вот это все вместе осталось у меня в памяти такой гиперреальностью. Я это вижу четче, чем саму реальность. Выключили окна. И земля дрожит, где-то вдалеке техника едет. Выключили фонари. И мы стоим в этой цепи, продрогли, промокли насквозь, до последней ниточки. И вот это «кап-кап-кап». И все понимают, что вот сейчас будут давить. Ну, через десять минут будут давить. А как мы себя поведем – никто не знает. Может быть, разбежимся врассыпную. А может быть, останемся, потому что неловко бежать, когда твои руки в руках других людей. Вот эта сцена осталась.

И когда погибли эти ребята – Усов, Комарь и Кричевский – они погибли с той стороны Садового, там, где американское посольство. Мы что-то слышали такое, совершенно глухое, какие-то выстрелы. Но это было совсем не с той стороны, где стояли мы. Мы просто всю ночь стояли, и всю ночь было это «кап-кап-кап».

До утра ничего не произошло, и мы стали расходиться, потому что было абсолютно четкое ощущение, что все закончилось, больше ничего плохого не будет. Не знаю, откуда взялось это ощущение – почему бы им утром не начать штурм? – не знаю. Но было ощущение, что мы отстояли, и больше ничего плохого не будет. И я поехал домой. Дошел опять же пешочком до метро и поехал домой.

И последнее, наверное, что хотел бы сказать. Несколько лет после этого я не мог заставить себя прийти на это место. Хотя был там сотни раз. Дело в том, что совсем недалеко, на Баррикадной располагался Музей кино. Уникальное место, потом Никита Сергеевич распорядился, и Музея кино не стало. А в начале 90-х – весь второй курс, третий курс университета – мы там просто пропадали. Старое кино, новое кино, артхаус, а я, например, там всю оперную классику посмотрел и послушал, записанную на видео. Да что говорить, там Иоселиани показывал свои фильмы, сам переводил в зальчике на 50 мест, и я с ним рядом сидел, просто бок в бок!

Это в десяти минутах ходьбы от Белого дома. И я не мог себя заставить пройти эти десять минут и прийти на то место, где я стоял. Не мог. А потом все, конечно, рассосалось, и теперь уже можно об этом говорить, вспоминать.

Е.СУРОВ: Что бы могло вас заставить сегодня вот так выйти на улицу?

И.ОДЕССКИЙ: Не знаю. Я не очень в этом плане… Понимаете, до этих событий я был на каком-то многолюдном сборище всего один раз в жизни, и мне ужасно не понравилось. Это было – ох, опять же меня поймут только люди того, старшего поколения – это была вторая половина 80-х, когда стотысячные митинги собирали два человека. Одного звали Гдлян, а другого – Иванов. Это два следователя, они рассказывали про коррупцию в высших эшелонах власти и собирали на этой теме стотысячные митинги. В районе Лужников был огромнейший пустырь, и вот там собирались толпы. Один раз – один раз! – мы пошли всей семьей, и нам чрезвычайно не понравилось.

Думаю, что психологи говорят правду в этом случае – у человека, находящегося в толпе, формируется какое-то очень нехорошее стадное чувство. Не думаю, что это чувство позитивное. Мне кажется, что вот эта ненависть, которая начинает заполнять тебя, – плохое чувство.

В общем, нам там не понравилось, и ни до, ни после мы ни на каких митингах… Ой, извините, я говорю неправду! Вот уже после этих событий был митинг, на котором Ельцин просил прощения за смерть ребят: Комаря, Усова и Кричевского. Был этот митинг.

Е.СУРОВ: Это тогда же, в 91-ом, да?

И.ОДЕССКИЙ: Это буквально через… Ну может, 21-го или 22-го числа, когда уже Ельцин победил. Все несли огромный триколор – вот этот флаг бело-сине-красный. И на этот митинг я пошел. Ребята, чуть постарше меня, погибли, надо было почтить их память. И это был последний митинг, в котором я принимал участие. Потому что ничего хорошего в принципе от таких многолюдных сборищ не ожидаю.

Что могло бы меня заставить сейчас? Могу сказать, что ничто, а потом окажется, что это не так. Это трудный вопрос.

Е.СУРОВ: Ну и последний тогда вопрос. Сейчас, по прошествии двадцати лет, у вас какие чувства вызывают те события? Разочарованы или, наоборот, не разочарованы? Жалеете о своем тогдашнем поступке?

И.ОДЕССКИЙ: Нет-нет, конечно, нет.

Недавно прочитал в интернете – может быть, даже вчера или позавчера – текст Бориса Акунина: он пишет, что для его поколения это три самых важных дня в жизни. Не знаю, насколько эти слова справедливы, но если вдуматься, то это очень горькие слова. И, конечно, преобладающее настроение, когда мы об этом говорим и вспоминаем, – это горечь. Может быть, это единственное чувство.

Я не могу повторить вслед за Акуниным, что это три самых важных дня в моей жизни, пожалуй, нет. Но это были важные дни. И не дай бог, конечно, повторить их снова. Мне просто очень горько, что тот шанс, который… Понимаете, очень не хочется говорить с каким-то пафосом, но мне представляется, что, действительно, у нашей страны, нашей родины был определенный шанс. Стать нормальной страной. И в том числе и мое поколение этот шанс упустило. Я не думаю, что при моей жизни этот шанс выпадет снова. Скорее всего, он выпадет уже следующему поколению.

Е.СУРОВ: Ну что же, это был Илья Одесский, с которым мы говорили и ни разу не употребили слово «шахматы», по-моему.

И.ОДЕССКИЙ: Хорошо поговорили. Был бы рад продолжить, в том числе разговоры с шахматистами на нешахматные темы. Мне кажется, это важно.

Е.СУРОВ: Всегда пожалуйста. Кстати, и на будущее тоже – добро пожаловать. И спасибо вам.

И.ОДЕССКИЙ: Спасибо вам и спасибо сайту Chess-News за предоставленную возможность. Всего доброго!


  


Смотрите также...

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте», вместе со мной победитель еще не «Аэрофлота», а «Moscow open» Борис Грачев. Борис, не слишком ли – два таких сильных турнира подряд играть?

  • Е.СУРОВ: Мы снова на Мемориале Таля, я Евгений Суров, рядом со мной, наконец-то, Алексей Широв. С победой вас!

    А.ШИРОВ: Спасибо.

    Е.СУРОВ: Ваши ощущения. Простите за такой банальный вопрос, но первая победа в турнире…

  • Е.СУРОВ: Левон Аронян в пресс-центре Мемориала Таля, мы на Chess-News. Левон, сегодня у вас была сложная партия с Накамурой. Я не слушал трансляцию, но мне сказали, что ходили споры: кто-то говорил, что качество вы пожертвовали, а кто-то говорил – зевнули. Как на самом деле было?

  • Е.СУРОВ: Дамы и господа, это Chess-News, я Евгений Суров, рядом со мной Магнус Карлсен и Анна Буртасова, которая будет переводить вопросы. Попросили очень быстро, и первый вопрос Магнусу: второй «Оскар» подряд, что вы думаете на этот счет? Насколько я помню, в прошлом году вы что-то говорили, что непонятно, по каким критериям отбирается игрок. А в этом году что думаете по поводу своего успеха?

  • Встречаются Илюмжинов и Полсон.
    – О! Боже мой, Боже мой, кого я вижу, какой человек! Очень рад вас видеть.
    – И я очень рад.
    – И я очень рад вас видеть.
    – И я очень рад.
    – И я вас…
    – И я вас…
    – И я…
    – И я…
    – Очень рад.
    – Очень рад.
    – Вы надолго к нам?

  • Е.СУРОВ: В эфире Chess-News, меня зовут Евгений Суров. Рядом со мной Нази Паикидзе – я не побоюсь этого слова, открытие женского Суперфинала чемпионата России. Добрый день!

    Н.ПАИКИДЗЕ: Здравствуйте!

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте». И рядом со мной Александр Халифман, известный шахматист, не буду перечислять ваши регалии, Александр.

    А.ХАЛИФМАН: Не надо.

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, рядом со мной Алиса Галлямова, которая спешит на поезд, который через полтора часа, как мне сказали…

    А.ГАЛЛЯМОВА: Ну, это не обязательно говорить…

  • Е.СУРОВ: Вы слушаете Chess-News, я Евгений Суров, и вместе со мной на связи из Польши Ивета Райлих – первая жертва женского чемпионата мира. Здравствуйте, Ивета!

    И.РАЙЛИХ: Здравствуйте.

  • И.ЛЕВИТОВ: Беспредел творится какой-то. Даже не знаю, как это комментировать. Я лично пребываю в шоке.

    Е.СУРОВ: А чего такого?