Граница на замке

Время публикации: 06.02.2020 14:43 | Последнее обновление: 06.02.2020 14:48

После проигранного с разгромным счетом (0:6) матча Фишеру (1971) Марк Тайманов, в багаже которого «случайно» нашли запрещенного Солженицына, подвергся санкциям: с него было снято звание заслуженного мастера спорта, гроссмейстер был выведен из состава сборной страны, а стипендия урезана на треть.

Когда Корчной проиграл финальный матч претендентов Карпову (1974), он дал интервью югославской газете. В том интервью он не очень комплиментарно отозвался о победителе и намекнул, что его проигрыш был результатом давления «сверху».

После длительной проработки в СМИ Корчного тоже вывели из состава сборной и тоже уменьшили гроссмейстерскую стипендию.

Но все эти меры были комариными укусами по сравнению с действительным наказанием, известным под смешным словечком «невыездуха»: обоим гроссмейстерам закрыли выезд за границу.

И Тайманов, и Корчной, многократно выезжавшие за рубеж, в полной мере вкусили этого сладкого зелья и были отравлены заграницей давно. Поэтому наказание это было для обоих особенно болезненно. Ведь еще древние знали: совсем не иметь, или, имея, потерять - разные вещи.


Сорок лет спустя. Марк Тайманов и Виктор Корчной. Восьмидесятилетие Корчного (Цюрих 2011). Фото автора.

И когда попавший в немилость Корчной обратился за помощью к Карпову, речь шла не о восстановлении членства в сборной и тем более не о получении полного гроссмейстерского довольствия, а только об одном – снятии запрета на выезд за рубеж.

Не уверен, остался ли б Корчной на Западе, если бы не другое интервью, данное им во время турнира в Амстердаме агентству «Франс Пресс». Отвечая на вопросы журналиста, он, в числе прочего, резко раскритиковал решение властей бойкотировать предстоящую шахматную Олимпиаду в Израиле.

«Я понял, что после этого интервью мне наверняка закроют выезд из страны навсегда!» - вспоминал позднее гроссмейстер-невозвращенец.

В 1988 году во время Олимпиады в Греции Елена Ахмыловская бежала в Соединенные Штаты. «Никакой политики или отчаянного диссидентства в моем шаге не было, - объясняла она, вернувшись в родной Красноярск шестнадцать лет спустя. - Но перестройка тогда в СССР только-только началась, и вполне реальной была опасность, что меня из-за связи с американцем сделают “невыездной”…»

В столь радикальных шагах Корчного и Ахмыловской, так же как Льва Альбурта и Игоря Иванова, тоже не вернувшихся домой из заграничных турниров, этот мотив явился по существу основным. И пусть право выезда за границу было только одним из прав, которых был лишен человек в Советском Союзе, отсутствие его не становилось от этого менее болезненным.

Право это безраздельно принадлежало государству, поэтому даже корифеи, находившиеся на самой вершине гигантской шахматной пирамиды, никогда не были спокойны, оформляя документы на выезд. Пока Михаил Таль был чемпионом, ему многое сходило с рук, но потом… Случалось, Таля снимали едва ли не с трапа самолета. Однажды это произошло перед поездкой в Югославию, другой раз в 1968 году, когда он в составе сборной должен был представлять Советский Союз на Олимпиаде в Лугано. Члены команды по дороге на аэродром прямо с чемоданами прибыли в Спорткомитет, чтобы, как это водилось тогда, выслушать последние напутствия. После выспренных, ничего не значащих слов высокий функционер заключил речь непринужденно-приветливым: «А вы, Михаил Нехемьевич, можете возвращаться домой в Ригу. В Лугано на конгрессе ФИДЕ уже находится Смыслов, он вас и заменит…» В начале семидесятых годов Таль стал хронически невыездным. Причиной его игры в эстонском Вильянди (1972), где выступали восемь местных мастеров и три кандидата в мастера, была не только безграничная любовь к шахматам. На выезд экс-чемпиона мира за границу был наложен тогда очередной запрет, и он был рад любому турниру даже внутри Союза.

Проиграв матч на мировое первенство Фишеру, Борис Спасский уже не мог выбирать зарубежные турниры по своему усмотрению, а об именных приглашениях, присылаемых в Федерацию, ему даже не сообщали. В 1976 году Спасский женился на француженке и уехал на Запад. Вернувшись в Россию в 2012 году, он неоднократно заявлял, что единственной причиной его женитьбы был свободный выезд за границу. Была ли эта причина единственной, знает только сам Борис Васильевич, но «переезд из Москвы в Париж дал мне возможность участвовать во всех международных турнирах», - сказал он совсем недавно.

Пауль Керес должен был однажды вылететь в Австралию с сеансами одновременной игры. Все документы были уже оформлены, визы получены, билеты куплены, неблизкий маршрут согласован. Эстонский гроссмейстер прибыл из Таллинна в Москву. В самый последний момент в советском посольстве в Канберре решили, что приезд Кереса вызовет ненужный ажиотаж в среде эстонских эмигрантов, и поездку аннулировали. Когда работавший во Всесоюзной федерации чиновник, стараясь не смотреть на Кереса, сообщил ему, что «Австралия отменяется», тот только улыбнулся: «Что ж, в жизни может случиться всякое...» Сразу после окончания войны Керес уже был несколько лет невыездным и превосходно знал: быть уверенным, что зарубежная поездка состоится, можно только, когда самолет взмоет в небо...

А за день до скоропостижной смерти Пауль Керес при встрече со старым другом Максом Эйве несколько раз повторил: «Да, влетит мне теперь от Батуринского (глава шахмат в Советском Союзе – Г.С.) - я ведь на несколько дней задержался в Канаде без разрешения...»


Борис Спасский и Пауль Керес (Таллинн 1975)

Интервью Ботвинника, напечатанное в ноябре 1983 года крупнейшей эмигрантской газетой США «Новое русское слово», стало, разумеется, известно в Москве. Многие высказывания Ботвинника не понравились партийным функционерам, и его вызвали «на ковер». Патриарх держался стойко. В связи с «непониманием» Ботвинником претензий со стороны руководства заведующий отделом пропаганды ЦК Борис Стукалин наложил резолюцию: «Полагаем целесообразным впредь ограничить зарубежные поездки М.М. Ботвинника», и Ботвинник в течение четырех лет до начала перестройки за границу не выезжал.

Тоже был лишен выезда за рубеж и Давид Бронштейн, не подписавший антикорчновского письма, а Ратмир Холмов, не раз с успехом выступавший в первенствах Советского Союза, играл в Польше, Венгрии, Югославии и на Кубе, но в капстрану (как это тогда называлось) выезд ему был закрыт. За что на него была наложена такая епитимья, гроссмейстер так никогда и не узнал. Многократно оформляя документы в страны, не входившие в сферу влияния Советского Союза, Холмов привык уже к фразе сотрудницы Спорткомитета: «А вам, Ратмир Дмитриевич, паспорт снова не выдали...» Это было тогда обычной практикой: отказывали в зарубежной поездке без каких-либо объяснений, и обжалованию такой отказ не подлежал.

Несколько лет кряду невыездным был Алексей Дреев. Но если другие получали «невыездуху» уже добившись успеха, завоевав звания и стипендии, Леше было только пятнадцать, когда его неожиданно не пустили на зарубежный турнир. Только в 1988 году в разгар перестройки Дреев снова выехал за рубеж. Он стал (и остается до сих пор) очень сильным гроссмейстером, но кто знает, как сложилась бы его карьера, если бы не те злополучные четыре года.

Список этот можно длить и длить, и проще назвать имена шахматистов, кто ни разу не сталкивался с проблемой выезда, чем тех, у кого оформление заграничного паспорта проходило без сучка и задоринки.


* * *

Из всех возможных благ для любого советского человека поездка за границу была одним из самым заманчивых, самых притягательных. Тем более, что этого блага были лишены подавляющее большинство граждан огромной страны. Помимо престижности, помимо того, что для человека открывался совсем иной мир, такая поездка могла принести материальную выгоду. И немалую.

Профессионального спорта в стране официально не существовало: все виды спорта в Советском Союзе считались любительскими, даже если они были таковыми только на бумаге. Выезжавшие за рубеж спортсмены получали только суточные и старались сэкономить каждый доллар на питании. Автор знал многих спортсменов и музыкантов, неделями питавшихся во время заграничных поездок захваченными из дома консервами или копчёной колбасой. В этом не было ничего зазорного или необычного, и слова из песни Высоцкого о простом советском туристе, отправляющимся за границу: «Он сказал: ”Живя в комфорте - Экономь, но не дури. И, гляди, не выкинь фортель - С сухомятки не помри!”» были понятны без объяснений.

Исключение делалось только для шахматистов. Как случилось, что в шахматах не было деления на любителей и профессионалов, и они оказались в столь привилегированной нише? Марк Тайманов вспоминал, как во время матча СССР - США в Москве в 1955 году состоялся прием на загородной вилле американского посла. 4 июля День независимости - национальный праздник США, и на банкет прибыли самые высокие руководители Советского Союза во главе с Хрущевым. Веселье, шутки и смех, общие фотографии.

Тайманов: «Вдруг ко мне подходит Хрущев: "Вот вы, советские шахматисты, часто бываете за границей, выступаете там. Вы получаете за это деньги?"

"Что вы, Никита Сергеевич, мы представляем нашу страну, нашу идеологию, наши достижения, - все это бескорыстно".

"А когда выступаете у нас дома?"

"А с чего мы бы жили?" - естественно отреагировал я.

Хрущев немного задумался. "Слушай, а ведь это неправильно! Как же так? У этих капиталистов, у которых денег куры не клюют, вы ничего не берете, а у нас, не слишком богатых, берете. Так быть не должно. Нужно у них брать, и как можно больше!" Через несколько дней вышел специальный приказ по Спорткомитету, где в "Положении о зарубежных командировках советских шахматистов" был внесен новый и крайне важный для нас пункт о денежном вознаграждении».

За дословность диалога шахматного гроссмейстера и первого секретаря ЦК поручиться, конечно, трудно, но так или иначе едва ли не до последних лет советской власти порядки оставались неизменными. Шахматистам позволялось из стартовых и призовых оставлять себе около 800 долларов, а из оставшейся валюты, сданной в Комитет, половина выплачивалась в советских рублях. Советский рубль не был конвертируем, делая не такой уж недалёкой от истины ходившую тогда шутку: в одном долларе - фунт рублей. Поэтому главным, конечно же, были не рубли, а валюта, которую позволялось тратить по своему усмотрению. Что это значило тогда?

«Если после поездки в Америку я делаю на долларе меньше 25 рублей, считаю поездку неудавшейся», - просвещал меня приезжавший в Голландию вместе с Анатолием Карповым массажист Валерий Крылов, до работы с шахматистами объездивший полсвета с баскетбольной командой страны. Я почтительно внимал ему, регистрируя в уме, что в последние мои годы в Советском Союзе по расценкам Крылова я получал что-то около шести долларов в месяц. Но даже не прибегая к этому умопомрачительному курсу, основанному на продаже купленных за границей особо ценившихся дома вещей, приличный результат за рубежом означал невероятную сумму для обычного советского человека.

Автор этих строк не встретил ни одного советского шахматиста, кто, выезжая за рубеж, не был бы озабочен проблемой «шопинга». Даже на страницах воспоминаний Михаила Моисеевича Ботвинника можно найти подробное описание купленного в Лондоне для жены «изящного бежевого костюма», которому «сносу не было – двадцать лет спустя его донашивала дочь, когда ходила в туристские походы». И форсунки для отопления дачи, «но только чтобы обязательно со шведской станиной, только со шведской», и приобретенного в Германии высочайшего качества парового котла, заменившего форсунку, и многих других товаров, приобретенных за границей.

Немало написано о манере делать покупки в заграничных магазинах Василием Васильевичем Смысловым. После осмотра обновки в гостинице, когда и всестороннего обсуждения ее с коллегами, на следующий день он торжественно нес покупку в магазин для обмена или возврата денег. Трудно сказать, когда у него появился этот ритуал, но к середине семидесятых годов, когда мы познакомились близко, и я тоже сопровождал его в «шопинговых» походах, это был уже застарелый, не поддающийся лечению синдром. Думаю, что когда в первый раз обмен безболезненно удался, ему захотелось испытывать это ощущение всё чаще и чаще, а потом уже и всегда.

Однажды проездом в Париже оказался Тигран Петросян. Ему предложили показать город, посетить Лувр. «Универсам – мой Лувр, – отвечал Петросян. - Мне краски для дачи нужны!»

А ведь речь идет о знаменитых чемпионах, не раз выезжавших за рубеж. Единственным исключением был, пожалуй, Таль. Правда, Миша тоже привозил с собой длинный список заказов, которым снабдили его дома, но с походом по магазинам тянул едва ли не до последнего дня, или поручал столь нелюбимую им процедуру кому-нибудь из коллег. Гроссмейстер Леонид Шамкович, бывший с ним на турнире в Испании, вспоминал: «У Таля с собой был огромный список вещей. Себе Миша не купил ничего, хотя денег у него было полно. На нем был рваный пиджак. С трудом его уговорили купить пиджак и туфли. В магазин он не пошел, достал из бумажника деньги и сказал: “пожалуйста, купите всё сами… “»

Если же покупатель возвращался только частично выполнив заказ, как было однажды со мной в Тилбурге, Таль тоже не расстраивался: «Спасибо и на том, - благодарил он. – А дома скажем, что это в Голландию еще не завезли…»

Но это Таль. Простые смертные использовали для шопинга выходные на турнире дни или куцее время (порой несколько часов) после закрытия соревнования. Предвидя это, кое-кто отправлялся по магазинам до начала тура, сводя подготовку к предстоящей партии к минимуму. Для российских шахматистов наверняка странно слушать сегодня о тех временах, когда скупкой дефицитных товаров, а таковыми являлось абсолютно всё, посвящалось на турнирах практически всё свободное время.

Расходовать драгоценную валюту следовало экономно. Когда, играя с Кересом в заграничном турнире, Ботвинник отправился с ним в жаркий летний день на прогулку, и Керес предложил выпить чего-нибудь прохладительного, это вызвало шок: «Но это же стоит денег! За рубежом я становился скрягой, – вспоминал Патриарх. – “Но так приятно тратить деньги”, - возразил Пауль и... угостил меня!» Этот случай, упоминаемый Ботвинником в мемуарах, произвел на него огромное впечатление и он взял его на заметку.

Делая покупки, ни в коем случае нельзя было забыть тех, кто так или иначе сделал поездку возможной или на том или ином этапе способствовал ей или ускорил оформление документов. В числе их были работники Спорткомитета и Федерации шахмат. Ведь эти, получавшие обычную зарплату советские служащие прекрасно понимали, какие блага они предоставили человеку, выехавшему за границу, особенно в капстрану. Здесь тоже существовали градации, ведь порой не только от чиновницы Спорткомитета, но даже от простой машинистки зависела скорость процедуры. Поэтому если для кого-то было достаточно блока жевательной резинки или сигарет, более ответственные товарищи проходили по другому разряду.

«У тебя рост, да и фигура совпадают с габаритами председателя нашего Спорткомитета. Поможешь мне?» - оценивающе прищурив глаз, говорил мне гроссмейстер X, живший тогда в одной из республик Советского Союза. Мы с ним играли в одном турнире в ФРГ и в выходной день отправились в большой универмаг, где я примерял какой-то особенный кожаный плащ, стоивший немало даже по западным понятиям. «Мы за ценой не постоим, много ты понимаешь, - ставил меня на место коллега. – Сидит, как влитой…» - и шел к кассе расплачиваться за покупку.

Возвратившись из-за границы, неиспользованную валюту можно было обменять на сертификаты или чеки. Существовали специальные магазины, где товары можно было купить только на них, и для простого люда вход туда был заказан. При входе в магазин стоял охранник, который мог спросить у любого (и спрашивал-таки!) предъявить наличие сертификатов. При отсутствии оных вход в магазин оказывался недоступен.

Сертификаты или чеки были разного достоинства. С синей полосой – самого низкого; с желтой – несколько лучше: на них можно было приобретать товары большего ассортимента. Самыми ценными были бесполосные, на которые можно было купить многие недоступные для владельцев полосных сертификатов вещи. Следует ли говорить, что почти все товары в этих спецмагазинах были заграничные и отсутствовали в широкой продаже.

«Там каждый магазин как у нас сертификатный, только лучше», - объяснял вернувшийся с какого-то турнира на Западе Александр Чернин своим приятелям, никогда не выезжавшим за границу. Для тех весь Запад выглядел как один большой сертификатный магазин, и ернический лозунг, пародирующий знаменитый ленинский: «Коммунизм – это советская власть плюс сертификация всей страны!» - в разъяснениях не нуждался.


* * *

В 1973 году Марк Дворецкий играл в чемпионате Москвы. Борьбу за победу в турнире он вел с единственным гроссмейстером в первенстве Анатолием Лейном (1931-2018), эмигрировавшим впоследствии в Соединенные Штаты. До этой партии у них были прекрасные, почти дружеские отношения, но после победы Дворецкого Лейн начал смотреть на него крайне неприязненно, а потом вообще перестал здороваться.

«Я поначалу не мог понять столь резкой перемены, - вспоминал Дворецкий, - пока один из приятелей не просветил меня: “Вот ты выиграл чемпионат Москвы, получил за это международный турнир в Польше, заработал там – сколько это будет на наши деньги? – тысячу рублей. А в случае своего успеха туда бы поехал Лейн. Он считает, что эту тысячу ты вынул из его кармана. И как он должен был после этого к тебе относиться?”»

А ведь речь шла о поездке только в одну из стран «народной демократии», как назывались тогда страны Восточной Европы. Но даже в этом случае сумма, о которой шла речь, была сопоставима с почти годовой (!) зарплатой начинающего инженера в Советском Союзе. А что же было говорить о поездке в какую-нибудь капиталистическую страну!

Огромная ответственность и нервное напряжение могли привести к самым неожиданным последствиям. Сенсационно закончился турнир в Вейк-ан-Зее в 1964 году. Победу Кереса, опередившего Ларсена, Ивкова, Портиша и других известных гроссмейстеров, едва ли можно было назвать сенсацией. Но первое место с ним разделил его соотечественник Иво Ней – совсем неизвестный на Западе молодой мастер из Таллинна.


Иво Ней и Пауль Керес. Вейк-ан-Зее 1964.

Аналогичного рода эффект произвело выступление мастера (впоследствии гроссмейстера) Анатолия Лутикова, занявшего в Вейк-ан-Зее в 1967 году второе место в главном турнире и отставшего от победителя Бориса Спасского только на пол-очка.

Такое, однако, случалось не всегда: выступление в том же Вейке тремя годами позже Игоря Платонова, показывавшего хорошие результаты в первенствах страны, закончилось полным фиаско: «минус четыре» и одно из последних мест. Много лет спустя в книге, посвященной фестивалям в Вейк-ан-Зее, можно было прочесть: «Загадочен страшный провал Игоря Платонова. Так плохо советский участник здесь еще никогда не играл. Трудно сказать, чем это было вызвано. Может быть, впечатлением, которое произвел Запад на Платонова. В конце концов это было время, когда советские туристы падали в обморок, зайдя в обычный супермаркет в какой-нибудь западноевропейской стране. Возможно и другое объяснение – давление от чувства “сейчас или никогда”, которое советский участник, к тому же без титула, испытывал, играя в первый раз в заграничном турнире. Если он, как представитель Советского Союза, не покажет достойного результата, эта поездка для него может оказаться первой и последней».

Зарубежные поездки для Платонова на этом фактически действительно закончились: до начала перестройки он сыграл только в одном турнире за пределами Советского Союза, да и тот – на Кубе (1972), что по всем параметрам не могло идти ни в какое сравнение с «жирной» Голландией.

Выезжавшие в капиталистическую страну знали: другого такого шанса может никогда не представиться. Фраза Александра Кочиева, произнесенная им в важнейшей партии европейского юниорского чемпионата в Голландии (Гронинген 1975), наверняка мелькала в голове и у других советских шахматистов. Переведя часы и увидев, что последним ходом он зевнул пешку, Саша, оторвавшись от доски, громогласно объявил: «П---ц! Отъездился!».


Сорок лет тому назад. Александр Белявский и Александр Кочиев (Орджоникидзе 1980).

Уже в глубоко послеперестроечное время беседовали как-то со Смысловым. «Хочу с вами посоветоваться, - сказал Василий Васильевич. - Имею приглашение на турнир...» – называется южноамериканская страна, сейчас уже не помню какая. Но - экзотическая, далекая, с разницей немалой во времени и температуре. Условия – в высшей степени скромные.

«Что, Генна, думаете?»

«Странное приглашение, Василий Васильевич. По-моему, надо отказаться»

«Как отказаться? Так ведь приглашение! Да и заграничный турнир! Или вы думаете, нужно больше просить?»

Едва ли не до самого конца Смыслов с трепетом относился к любой поездке за рубеж. Для маленького Васи Смыслова, приходившего с отцом на московские турниры тридцатых годов, Ласкер и Капабланка были не только великими шахматистами, но и иностранцами, инопланетянами. После войны он сам стал регулярно ездить за границу. Что это значило тогда, по-настоящему может оценить только старшее поколение советских людей. Заполнение различных анкет, проверки на всех уровнях, характеристики, собеседования и инструктажи в райкомах, горкомах, а то и в ЦК партии. Бывало, на документах стояла подпись людей ближайшего окружения Сталина, а то и его самого.

Как было, к примеру, в случае «студентов» Бронштейна и Тайманова, отправлявшихся на студенческое первенство мира в Ливерпуль в 1952 году. Тайманов вспоминал, что напутствовал их перед поездкой один из секретарей ЦК КПСС, а разрешение на выезд за рубеж подписал лично Сталин.

Конечно, нравы потом смягчились, но едва ли не до самого конца восьмидесятых выезд на международный турнир, особенно на Запад, был событием для любого советского гроссмейстера и значил совсем не то же самое, что для его западноевропейского коллеги. Фраза - «перед поездкой за границу волнуешься, живешь этим, дни считаешь…» была для шахматиста Запада абсолютно непонятной. А ведь так говорил Василий Васильевич Смыслов, не имевший никаких проблем с выездом и регулярно игравший в турнирах за рубежом.

«Нет, ты понимаешь, что я завтра в это же время буду уже в Москве и буду рассказывать обо всем этом, ты это понимаешь?» – восклицал озиравшийся по сторонам Александр Рошаль, когда мы, гуляя по вечернему Амстердаму, забрели в район Красных фонарей.

То же самое, едва ли не слово в слово, говорил замечательный пианист (и большой любитель шахмат) Яков Флиер, когда осенью 1974 года мы посетили амстердамский Рийксмузей. В рембрандтовском зале Яков Владимирович повторял: «Вот сейчас мы с вами, Генна, стоим перед "Ночным дозором", а завтра я уже буду в Москве! А сегодня я в Амстердаме. В Амстердаме!» И это при том, что и Флиер, и Рошаль уже неоднократно бывали до этого в зарубежных поездках.


Яков Флиер

Беседуя с людьми, впервые выехавшими за рубеж в оттепельные годы – из шахматистов приведу в пример Якова Нейштадта, из ученых Игоря Кона, - отмечу, что впечатление от той поездки явилось настолько оглушительным, что они запомнили ее до мельчайших деталей. После посещения Скандинавии в 1956 году первыми словами Нейштадта встречавшей его в Москве жене были: «Ты даже не можешь себе представить, в какой стране мы живем…»

А Игорь Кон объяснял: «Оказавшись в первый раз на несколько дней в Париже, я повторял себе: это сон, этого не может быть! Когда по возвращении домой я рассказывал о поездке друзьям, мне то и дело казалось, что я вру, на самом деле этого не было».

Казалось бы, Давида Бронштейна, впервые выехавшего за рубеж в конце сороковых годов, трудно было чем-то удивить. Но и он, попав в разгар перестройки за границу, пишет о совершеннейшей эйфории, охватившей его тогда: не давая отчета никому, он может идти, куда хочет, и делать, что хочет. Его мемуары вышли по-английски под названием «Секретные записки», и американский рецензент недоумевал: «Я не вижу никаких секретов в описании его путешествий по Европе после развала Советского Союза». Рецензента можно понять: что может быть секретным в рассуждениях о завтраках, включенных в счет проживания в гостинице, переездах из страны в страну, прогулках по Парижу, Лондону или Мадриду? Но можно понять и Бронштейна: чувство свободы, с которым человек на благополучном Западе родился и которое не может по-настоящему ценить, охватывало Дэвика не только в первый, но и во все последующие разы, когда он, не давая отчета никому, оказывался за границей.

В повести Бориса Балтера «До свидания, мальчики» главный герой, приученный армией подчинять свои желания присяге и долгу, при демобилизации спрашивает полковника, в чье распоряжение его отправляют. «В ваше собственное», - отвечает тот. «Ничего страшнее этих слов я не слышал», - пишет автор. Давиду Ионовичу Бронштейну было больше шестидесяти, когда он поступил в свое собственное распоряжение.


* * *

На чемпионате страны в Вильнюсе (1980) Геллер играл очень тяжело. Ветерану исполнилось пятьдесят пять, и грубые просмотры в сильнейших цейтнотах сопутствовали ему почти в каждой партии; кровяное давление подходило к предельной черте. «Может, вам лучше выбыть, Ефим Петрович?» – осторожно советовали ему. «Выбыть? Как это выбыть? А место в команде? А стипендия? А международные турниры?..»

Именно борьбой за международные турниры, а не только разницей в характерах и менталитетах объяснялись клановые, колючие, настороженные, а зачастую и откровенно враждебные отношения, всегда отличавшие верхушку советских шахмат. С походами в Спорткомитет, телефонными звонками, письмами в партийные и прочие инстанции, покровительством всемогущих партийных бонз, имена которых давно канули в Лету. Следует сказать, что при выезде за границу связи «наверху», порой даже на официальные турниры, играли решающую роль. Здесь бесспорными чемпионами считались Смыслов и Петросян.

Так как любая заграничная поездка для советского шахматиста была привлекательной по определению, организаторы не бог весть какой силы турниров неожиданно получали сообщение из Москвы, что к ним направляется гроссмейстер такого калибра, что его участие сразу делало борьбу за первое место предрешенной.

Так было, например, на Мемориале Асталоша в Венгрии (1965), где Корчной на всех участников отвел только одну ничью (14,5 из 15), или в Испании (1978), где Александр Белявский вообще набрал сто процентов очков (13 из 13!). Эти турниры явно не соответствовали уровню гроссмейстеров, и единственным объяснением их участия в них было одно: заграница!

Вспоминает украинский гроссмейстер Владимир Тукмаков: «Система распределения международных турниров в те далёкие тоталитарные времена была проста и сурова. В Спорткомитете СССР на шахматы выделялись квоты человеко-выездов (в те времена такой образчик новояза никого не смущал), так же, как и на весь спорт в целом. Число это было крайне невелико, во всяком случае, явно недостаточно, чтобы хоть отчасти накормить армию советских шахматных профессионалов. Шахматному руководству приходилось решать тяжелейшую, говорю об этом без всякой иронии, задачу распределения государственных благ. Естественно, в первую очередь, свой кусок пирога – самый большой и вкусный – получали великие. Чемпион мира шёл первым номером независимо от своего политического лица. У экс-чемпионов мира, претендентов, чемпиона страны спортивные показатели оставались существенным, но уже отнюдь не единственным показателем. Здесь раскладка пасьянса приобретала элементы искусства. Необходимо было учесть и общественный статус индивидуума, и его отношения с чемпионом мира, и ещё массу трудноуловимых, но от этого не менее важных факторов. Затем шла следующая категория - шахматисты, удачно выступившие в последнем первенстве страны. И, наконец, категория – прочие. Последняя была особенно неопределённо-размыта и включала людей с хорошей репутацией наверху, друзей и приятелей шахматных чиновников, имеющих отношение к распределению и т.д. Описываемая схема имела много общего с системой распределения любого дефицита на территории великой страны. Но в шахматах работали и объективные, спортивные факторы, начисто отсутствовавшие в других областях и сообщавшие нашей профессии дополнительную привлекательность».


Ефим Геллер и Владимир Тукмаков (Турнир ИБМ, Амстердам 1974)

Устроители международных турниров должны были смириться с тем, что к ним очень часто приезжали не те гроссмейстеры, которых они хотели бы видеть, а кого шахматная федерация Советского Союза сочла достойными такой поездки. «Они у нас уже заняты, - следовал обычный ответ на недоумевающий вопрос организаторов – почему вместо Таля и Бронштейна – к примеру – им сообщали, что приезжают X и Y – тоже хорошие гроссмейстеры, но всё же не те, кого пригласили они. Зачастую те же Таль и Бронштейн даже не знали о существовании приглашений, направленных в Федерацию шахмат на их имя. Если же такие приглашения приходили на домашний адрес, всё равно оформление поездки шло через Спорткомитет, и такое приглашение не играло абсолютно никакой роли. Более того, оно могло вызвать противоположный эффект: кто это там хочет проявить личную инициативу и идти в обход установленного порядка? Подозрительно!


Михаил Таль и Давид Бронштейн

Хорошо вижу Сало Флора в пресс-центре матча Геллер - Корчной в Москве летом 1971 года. Короткая седая стрижка, мешки под глазами, очки, поднятые на лоб. Перед ним две пишущие машинки – с русским и латинским шрифтом, к которым он прикладывается поочередно. Вот он отрывается от текста и, опуская очки на переносицу, вглядывается в позицию на демонстрационной доске. Потом встает из-за стола и подходит к группе коллег, молча наблюдая за анализом гроссмейстеров. Его замечают.

«Что думаете, Саломон Михайлович, много лучше у белых?» - кто-то обращается к маэстро.

«А вы знаете, почему у Фишера нет секундантов?» - неожиданно отвечает вопросом на вопрос Флор. Одновременно с московским матчем в Ванкувере проходит матч Фишер - Тайманов, и все ждут вестей из-за океана.

Выдержав паузу, Саломон Михайлович объявляет: «Секундантам Бобби оформить характеристику для Канады в нью-йоркском Спорткомитете не успели…»

И, не дожидаясь реакции слушателей, возвращается к своим пишущим машинкам. Раздаются робкие смешки, но никому из присутствующих не надо было объяснять, что имел в виду Флор.

Характеристика являлась главным документом для выезда за рубеж. Она должна была быть подписана «треугольником»: директором предприятия, секретарем профкома и секретарем парткома, даже если человек не являлся членом партии.

Вступление шахматиста в партию делалось не из карьеристских соображений, как это было в подавляющем большинстве случаев, когда без партийного билета невозможен был какой-либо дальнейший рост. И какой вообще может быть карьерный рост у профессионального шахматиста? Нет, причина была другой. Единственной: членам партии было легче выехать за границу. Об этом откровенно написал Корчной, для которого успех в шахматах всегда стоял на первом месте в ряду жизненных приоритетов: «Вступление в партию облегчило мне выезд за границу, и это пошло только на пользу шахматной карьере».

Если наличие партийного билета при оформлении для поездки за рубеж являлось очевидным плюсом, наличие неблагополучного «пятого пункта», где в советском паспорте стояла национальность владельца, минусом. Евреи, а также одиночки, женатые больше трех раз имели дополнительные минусы при рассмотрении выездных анкет.

Процесс оформления документов на выезд (особенно для первой поездки) мог сорваться в любой стадии и мог занять долгие недели, а то и месяцы. Простые смертные прекрасно знали, какие процедуры ожидают их при оформлении документов для выезда за границу, но далеко не все могли ответить так, как питерский мастер Александр Шашин. Когда ему предложили начать оформлять документы на турнир в ГДР, Шашин отказался. «Боюсь, эта процедура будет унизительной для меня», - сказал он.


Александр Шашин

Шутить и ерничать на собраниях и собеседованиях, предшествовавших заграничной поездке, мог позволить разве что Борис Спасский, да и то до того, как потерял звание чемпиона мира.

«Какие вопросы рассматривал XXV съезд КПСС?» - спросили у него однажды. Борис Васильевич ответил: «Точно такие же, какие рассматривал XXIV съезд».

А когда какой-то старый большевик поинтересовался: «Как вы повышаете свой идейно-политический уровень?» - Спасский попросил, чтобы ему разъяснили, что означает повышение идейно-политического уровня.

Но после проигрыша матчу Фишеру (1972), когда на разборке в Спорткомитете видный шахматный босс Борис Родионов говорил в повышенных тонах: «Спасский забыл, что он спортсмен, но спортсмен в красной майке!» даже Борис Васильевич уже не мог позволить себе таких эскапад.


* * *

Для того чтобы выехать за границу, в годы правления Николая Первого требовалось специальное разрешение.

«Домашний арест для более чем 60 миллионов подданных» - писал тогда в своем дневнике министр внутренних дел Российской Империи. Но этот «домашний арест» по сравнению с положением, в котором оказалось население огромной страны столетие спустя, мог показаться одним из самых либеральных периодов российской истории.

В советское время существовало понятие «граница на замке». Был и фильм с аналогичным названием. «Граница на замке!» - повторялось не единожды в День пограничника, и только немногим приходило в голову, что означает этот укоренившийся термин: ведь они сами, весь многомиллионный народ сидел в огромной камере, наглухо запертой на замок.

«Стихи о советском паспорте» в мое время входили в обязательную школьную программу. Ура-патриотическое стихотворение Маяковского прославляло молодую советскую республику и гордость владельца паспорта этой страны. Но как обстояло дело в действительности?

«Какое странное недоразумение - эти стихи. Все на свете думают, что Маяковский хвалит советский паспорт. А ведь это неправда. Я помню, что никаких паспортов ни у кого тогда не было, - вспоминал Николай Эрдман. - А если тебе давали “краснокожую паспортину”, то только для поездки за границу. Значит, если поэт кричит, что ему очень приятно ходить с этим документом - его можно понять: “читайте и завидуйте, а я за границу уехал от вас...”»

Хотя в воспоминаниях замечательного драматурга речь идет о конце двадцатых годов прошлого века, такие же порядки сохранялись в стране еще шесть десятилетий, едва ли не до самого конца советской власти. Заграничного паспорта в то время на руках не было ни у кого. Шахматисты, как и все спортсмены, получали загранпаспорт в Спорткомитете, а по возвращении из-за рубежа сдавали его туда же. Государство, слугами которого они были, не только определяло, кто имеет честь представлять его за рубежом, но и решало, окажется ли его подданный достойным такой чести в следующий раз. Титулы и результаты шахматиста далеко не всегда играли главную роль на получение этого разрешения.

В эпиграф ко второму тому «Архипелага Гулага» Александр Солженицын поставил строку из письма гуцулки, бывшей зэчки: «Только ети можут нас понимать, кто кушал разом с нами с одной чашки». Те, кто был взрослым в те недавние, пусть и кажущиеся сегодня доисторическими времена, уже вышли на финишную прямую жизни, но только они могут оценить по-настоящему, что значит сегодня это право – видеть мир и самому выбирать, куда, как и на сколько времени поехать.

Ностальгирующим по советским порядкам, для которых выезд за рубеж является вопросом покупки билета и оформления визы, полезно будет ознакомиться хотя бы с одним аспектом той системы. Системы, при которой игра в заграничных турнирах была редкой привилегией, а поведение человека за рубежом - унизительным. Время это кануло в прошлое и, будем надеяться, навсегда.


  



Смотрите также...

  • Турнир 1936 года в Ноттингеме был одним из самых знаковых в прошлом веке. Вспоминает один из победителей его Михаил Ботвинник: «Долгое время чемпион мира Эйве был лидером, и я еле поспевал за ним. В этот критический момент состязания Ласкер неожиданно пришел ко мне в номер.


    Эмануил Ласкер на турнире в Ноттингеме (1936) представлял Советский Союз

  • Дело было в начале семидесятых застойных годов в Москве.

  • Минувшим вечером во время прямого включения на радио Chess-News известный шахматный комментатор Генна Сосонко порекомендовал российским шахматистам воспользоваться благоприятный моментом, который наступил вчера же.

  • «Улеглась моя былая рана» -
    Уж Грищук не ранит «нечто» нам:
    Он едва «уполз» от Ароняна
    Из позиции, пропертой в хлам!

    Одержал моральную победу,
    Россиянам луч надежды дал…
    Может быть, и я в Казань поеду
    Поболеть за Сашу – на финал!

  • «Стой, стреляю!» - воскликнул конвойный,
    Злобный пес разодрал мой бушлат.
    Дорогие начальнички, будьте спокойны –
    Я уже возвращаюсь назад.

    Юз Алешковский

    Много лет я накапливал опыт,
    Приключений искал на неё;
    Обывателей нудный и суетный ропот

    Только тешил сознанье моё.

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте», вместе со мной победитель еще не «Аэрофлота», а «Moscow open» Борис Грачев. Борис, не слишком ли – два таких сильных турнира подряд играть?

  • В последние годы из-за кризиса в Москве стало гораздо меньше турниров с нормальным призовым фондом. Поэтому многие любители шахмат регулярно отслеживают в интернете информацию о том, где какие соревнования проводятся, желательно без взносов. Особняком, конечно, стоят турниры «Шахматного бульвара» на свежем воздухе.

  • По улице моей который год,
    Звучат шаги – мои друзья уходят.

    Белла Ахмадулина

    Был далекий 1965-й год. В венгерском курортном городке Дьюла проходил международный шахматный турнир. У всегда неукротимого Виктора Корчного еще и явных конкурентов не было. Поэтому его феноменальные 14.5 из 15 удивляют лишь на первый взгляд.

  • Далекий и такой мне близкий 1964-й.

    Я и мои закадычные приятели Саша Меньков и Наум Карачун каждый вечер в клубе имени Чигорина. Ведь там проходит полуфинал 33-го чемпионата СССР по шахматам.

    Лидируют опытные бойцы Семен Фурман («Сёма-финалист») и Владас Микенас («Микки»). Но наши симпатии всецело на стороне «нашего представителя» - знойного узбека Вити Манина.

  • Сегодня стало известно, что формат традиционного фестиваля "Москва опен" в следующем году претерпит изменения. Главными станут круговые турниры с участием приглашенных молодых гроссмейстеров - по десять человек в мужском и женском соревновании.