Борис Клетинич: "Болеть за Корчного в СССР было хорошим тоном"

Время публикации: 01.12.2019 23:24 | Последнее обновление: 05.12.2019 13:38

Е.СУРОВ: Здравствуйте! Вряд ли кто-то из вас помнит, как в 2011-м году – боже мой, когда это было! – один автор опубликовал на сайте Chess-News заметку под названием «Не могу молчать!» Признаться, забыл об этом и я, пока совсем недавно не открыл ту заметку и не понял, что именно тот автор и дал, пусть невольно, название одной из популярных рубрик на сайте. За все эти годы в рубрике «Не могу молчать» опубликовано более 150 статей.

А недавно тот самый невольный автор рубрики – её, так сказать, первооткрыватель – написал роман, одна из линий которого перекликается с темой того самого крика души на Chess-News. Эта линия - шахматный матч в Багио между Виктором Корчным и Анатолием Карповым. 4-го декабря книга Бориса Клетинича «Моё частное бессмертие» будет представлена на популярной международной книжной ярмарке интеллектуальной литературы Non-Fiction в Москве. Вы сможете её там найти.

Уже слышу, вы мне подсказываете: «Автора!» Борис Клетинич в прямом эфире радио Chess-News через пару минут.

Е.СУРОВ: 21.00 московское время, и со мной на связи Борис Клетинич. Добрый вечер!

Б.КЛЕТИНИЧ: Добрый вечер!

- Ну что же, на сайте некоторое время назад уже появлялся ваш комментарий о том, как родилась идея книги, которая уже вышла, доступна и её можно купить. Более того, она уже замечена некоторыми критиками, и у нас были опубликованы весьма лестные для автора, как мне показалось, отзывы. И всё же это было всего в нескольких строках, поэтому я бы попросил вас чуть подробнее рассказать, как вы вообще пришли к этой книге и к тому, что Виктор Корчной стал в каком-то смысле частью вашей собственной судьбы.

- Давайте я для начала представлю название книги. Она называется «Моё частное бессмертие». Начал я её писать очень давно, в 1995 году, когда жил в деревне Авиэзер – это в Израиле, в Иудейских горах. До появления интернета в нашей жизни оставалось ещё три года. То есть я был такой литературный партизан. Предвидеть то, что информационное поле раздвинется, и можно будет снова говорить с читателями из разных стран, тогда было невозможно, и я жил в некой изоляции. Но именно это придавало мне какую-то решимость и желание удостоверить, что я всё-таки есть, пусть даже в отрыве от всего, от своего прошлого. Для этого мне надо было написать книгу и в ней изложить то самое фундаментальное, что в моей жизни было. А самое фундаментальное – это было моё советское детство, моя ВГИКовская юность. И, как ни странно, в перечне этих главных событий была фигура Виктора Корчного. В дальнейшем я поясню, почему это так.

И вот начал я писать эту книгу, проявив похвальное упорство, потому что было очень много вариантов, и самыми удачными стали те, которые возникли чуть ли не двадцать лет спустя. В 2017 году роман был целиком опубликован в российском толстом журнале «Волга». И это придало мне уверенности, дало какие-то козыри в руки, ведь теперь я уже мог показывать роман каким-то издательствам, я уже не был тотально безвестным писателем. Благодаря публикации в «Волге» на книгу стали обращать внимание, и я получил издательский контракт в прекрасном московском издательстве ArsisBooks. В августе этого года книга вышла, и я действительно не могу пожаловаться на невнимание к ней критиков. Моя мама собирает все вырезки статей, и уже собрался неплохой фолиант. Так что книга действительно замечена критиками, теперь осталось, чтобы она получила широкий читательский успех.

- Я правильно понимаю, что хотя в книге нет какой-то одной сюжетной линии, но всё же к шахматному миру ваш роман имеет прямое отношение?

- Да, самое прямое. Там очень своеобразный хронотоп, одновременно запускается несколько сюжетных линий. Одна линия – это 1930-е годы в Оргееве (это был такой маленький городок в Бессарабии, которая тогда принадлежала Румынии). Второй хронотоп – это советское время, 1970-е годы. И вот, две девочки из 30-х годов увлечены социалистическими идеями и нелегально, ночью, переходят границу через Днестр и оказываются в Советском Союзе. Одна из этих девочек в результате определённых жизненных мытарств потом оказывается в Ленинграде.

И здесь вступает в силу материал, который мне подарила Роза Абрамовна Фридман – мачеха Виктора Корчного. Мы с ней встречались в Израиле, она мне рассказала свою жизненную историю. Сама она с Урала и никакой Днестр, конечно, не переходила. Но, тем не менее, сюжет с появлением мачехи, которая вырастила великого шахматиста, - это оттуда. У меня в романе одна из девочек, которая переплыла через Днестр, выходит замуж за мужчину, у которого к тому времени уже есть ребёнок от первого брака. И это отец Корчного, правда, у меня в романе его фамилия Корчняк. Отец погибает буквально в первые же дни войны, и вот эта девочка из Бессарабии оказывается в роли единственного близкого человека для будущего шахматиста. Это одна из линий романа.

Там же описаны его первые шаги в Ленинградском Дворце пионеров, его жизнь до матча в Багио, до его спортивной кульминации.

- Вы уже рассказали о своём знакомстве с Розой Абрамовной, это вы несколько перепрыгнули тот момент, когда вы вообще заинтересовались Виктором Корчным. Мне интересно именно это. Расскажите, пожалуйста, ведь это было в те далёкие советские времена, которые некоторые уже не помнят, а кто-то даже не знает и не подозревает об их существовании. И кстати, интересно, Корчной стал героем вашего воображения, как вы выражаетесь, ещё тогда, когда он играл в Советском Союзе? Или когда уже стал «невозвращенцем», «злодеем» и так далее?

- Это прекрасный вопрос – вы мне сейчас просто бросили мостик, и я действительно расскажу кое-что интересное. Корчной постепенно становился героем моего воображения, это шло по нарастающей. Но на периферии сознания я его всегда помнил, всегда видел. Это началось с того, как мой папа был на съезде Союза композиторов в Москве, и в какой-то из свободных вечеров он попал на турнир Мемориал Алехина (по-моему, во Дворце железнодорожников). Потом он возвращается в Кишинёв, делится своими московскими впечатлениями и, в том числе, рассказывает об этом туре. И все эти фамилии, которые я до сих пор видел только в «Советском спорте», «Известиях» и так далее, вдруг оживают для меня. Папа подарил мне словесные описания каждого из них, это очень помогло. Я помню, что там был триумф Ефима Геллера – он выиграл в первых турах много партий, а потом просто «доплывал» до конца турнира, и никто уже не мог посягнуть на его лидерство. Папа описывал, как Геллер делал в десять ходов ничьи, потом брал стул, садился посреди сцены со своими огромным добродушным брюхом и с удовольствием наблюдал, как остальные потеют и борются.

Потом шла целая галерея портретов великих шахматистов. Я помню, как он описал Бориса Спасского. Тогда Спасский был удивителен для советской стилистики – такой плейбой. Был в каких-то красных бархатных штанах, статный, абсолютно независимый в походке и во всём облике, с львиной гривой волос – в общем, очень импозантный человек. Потом папа описал Таля – как тот сидел со своим скрюченным третьим пальцем и был каким-то прекрасным уродцем в своём вдохновении. А потом очередь дошла до Корчного, и папа рассказывал: «Я увидел ещё одного великого шахматиста, непохожего ни на кого. Он сидел набычившись, какой-то большой, с налитыми кровью глазами. В нём было что-то звериное, тяжёлое и при этом – что-то неблагополучное. Странный человек». И такой портрет мне как-то запал в душу – что это за образ, что это за человек?

К тому времени Корчной уже проиграл финальный матч претендентов Карпову, очевидно, он уже был под советским прессом. Потом это его интервью югославской газете, которое создало ему столько проблем… А потом Корчной уже остался на Западе. И тут мне приходит вторая удивительная деталь.

Наши родственники – семья папиной сестры – к тому времени уже жили в Израиле. Дядя работал там врачом-неврологом. И вдруг до нас, в Кишинёв, доходят сведения, что наш ближайший родственник, дядя Вова, ни много ни мало, психолог самого Корчного! И он его готовит к матчу с Карповым в Багио. Это было какое-то удивительное совпадение, как будто вся жизнь разыгрывается тут, у меня на ладони!

Потом произошёл курьёзный случай. Дяде, видимо, хотелось показать, что он реально крут. Мой папа в то время готовился к защите диссертации по музыковедению – а в Советском Союзе это было важное идеологическое событие. Письма из Израиля приходили на адрес бабушки, чтобы, так сказать, нас не компрометировать. И вот пришло очередное письмо, где описываются какие-то мелкие бытовые новости, а потом там идёт чёрным по белому: «Вова готовит Корчного к матчу с Карповым, и вам привет от Корчного».

- Очень опасное письмо, я думаю.

- Да-да. В 1977 году имя Корчного гремело не меньше, чем имя Солженицына. Тогда это были два антисоветских жупела. И вдруг мы получаем такое – привет от Корчного! Тут уже поневоле человек вошёл в фокус моего сознания.

А потом был матч в Багио. Я тогда был занят какими-то своими юношескими проблемами, достижениями, амбициями, и не так уж горько переживал его поражение. Но постепенно, спустя годы, стал понимать, насколько это великая личность. Я помню одно своё потрясение Виктором Львовичем. Когда он проиграл уже свой второй матч, в Мерано, в 1981 году, казалось, что всё, человек убит, сломлен и уже не поднимется после такого унизительного нокаута. Наступает очередной претендентский цикл, и было понятно, что ему там ничего не светит, тем более, что уже шёл вверх молодой Каспаров. И вот четвертьфинал, Корчной играет с Портишем, а Портиш тогда был на вершине своего шахматного могущества, он был завсегдатаем всех этих карповских супертурниров, входил по рейтингу в первую пятёрку. А Корчной, напомню, был тогда отрезан от всех супертурниров из-за советского бойкота, ему просто не давали нигде играть. Поэтому невозможно было понять, какое соотношение сил у него с этой карповской элитой.

И вот он играет с Портишем и буквально громит его! Восемь партий, десять партий… Я думаю: вот это дух, вот это сила! Он был действительно каким-то бизоном, титаном.

Вот так я был реально захвачен этим образом.

- То есть это произошло фактически уже после матча в Багио, спустя годы?

- Да, просто за всё предыдущее время впечатления как-то аккумулировались. Может, я не всё мог осмыслить, что называется, right on the spot, то есть так, чтобы что-то произошло – и я тут же это осмыслил. Прошло пять-шесть лет, прежде чем я понял, что бесконечно люблю этого человека, бесконечно его уважаю, и он мне важен и дорог.

- А сколько вам тогда было лет?

- Когда был матч в Багио, я был юнцом, только закончил школу. Как раз в то лето я поступал во ВГИК на сценарный факультет, в самом разгаре были экзамены, поэтому Багио был на втором плане. А потом когда уже поступил и жил в общежитии, я даже помню эти последние партии, когда Корчной начал его молотить в каждой партии, счёт сравнялся, стал 5:5. Но даже тогда мне ещё не хватило осознания того, какое событие происходит. Надо было отложить все дела в сторону и просто сидеть и молиться за Виктора Львовича. Но тогда ещё не хватало этой мудрости, и только спустя годы я понял, какого масштаба было это событие, какого масштаба личность там сражалась.

- А как вы получали информацию о том, что происходит в Багио? Из советской прессы?

- Да, конечно. Дядя больше не выходил на связь. Бабушка ему написала: мол, что ты делаешь, Жене надо защищать диссертацию, а ты тут от Корчного приветы передаёшь. Это ведь было то же самое, что «привет тебе от Солженицына».

- А дело было только в письме от дяди, которое произвело на вас такое впечатление? Я имею в виду вот что. Тогда в советской прессе что только не преподносилось о Корчном читателям, какие только заголовки не писались – нет смысла сейчас цитировать, это можно много где прочесть – у того же Генны Сосонко в книге о Корчном, и в статьях на нашем сайте это было. Но на вас, я так понимаю, это никак не действовало, вы от этого не перестали симпатизировать Корчному?

- Ну что вы, конечно, нет! Просто вы, Евгений, моложе на поколение, если не на два, и не представляете, как это всё тогда было. А тогда болеть за Корчного было нормально, это был хороший тон для человека, который живёт в Советском Союзе, вписан в систему, но при этом не хочет плыть в этом мутном потоке официальной пропаганды. Поэтому тогда все хоть сколько-нибудь себя уважающие люди болели за Корчного, это без разговоров. Другое дело, что проникнуть во всё это изнутри, в его мир, в его фигуру – тут уже от меня потребовалась некая последовательность, годы жизни. Конечно, в основном, за него болели, когда он был на вершине. А потом, когда его уже сместил Каспаров в виде претендента, его образ начал остывать. А для меня наоборот – я лишь тогда начал больше о нём узнавать, пристальней всматриваться, выводить для себя какие-то идеи, целые религиозные концепции.

- Да и сам Корчной, хоть его карьера и пошла тогда на спад (по естественным, возрастным причинам), ещё очень долго после этого играл, и, мягко скажем, на приличном уровне.

- Да, он был живой легендой, и это не преувеличение. Мне посчастливилось с ним общаться в 90-х годах в Израиле.

- Расскажите об этом. Как вы с ним познакомились и как вообще начали писать свой роман?

- Моя биография разделена на две части, и рубеж – это 1990 год, когда мы уехали из Советского Союза. У меня была некая программа, что я должен сделать в теперешней, новой жизни. И, как ни странно, один из пунктов был – познакомиться с Корчным. Вот такая апологетика. При том, что к тому времени он уже не был реальным претендентом на корону, ему было уже под 60 лет. А я только начинал всё это осмысливать, то же поражение в Багио – я это воспринимал как поражение добра от зла, неба от земли, духовности от материальности. Всё это выросло для меня вот в такой масштаб. И поэтому в Израиле я искал случая, как бы его найти. Он жил в Швейцарии. И вот я в какой-то русской газетке прочитал о том, что его мачеха живёт в Беэр-Шеве, и было написано её полное имя – Роза Абрамовна Фридман. Телефона у меня тогда не было, и чтобы позвонить, нужно было покупать такие жетончики для автомата – довольно неудобное занятие. Никогда нельзя было быть уверенным в том, что жетончик сработает, не застрянет. Я звоню в справочную из автомата (туда можно было бесплатно звонить) и просто говорю на иврите: «Дайте мне, пожалуйста, Розу Абрамовну Фридман, Беэр-Шева». Мне дали её телефон, я тут же наменял этих жетонов, сам ещё не веря в то, что происходит, и позвонил ей. Говорю: так и так, я давний болельщик Виктора Львовича, хочу написать ему письмо. Она оказалась очень доброжелательным человеком, без всякого снобизма. И она очень подробно продиктовала мне его адрес в Швейцарии, а я записывал и молился только, чтобы жетоны не закончились.

Потом, окрылённый, написал ему большое письмо со всеми своими концепциями о том, кем он для меня является, почему для меня до сих пор важно всё это проживать, осмысливать. Отправил это письмо, и вот проходит три или четыре недели, я уже почти забыл об этом. А мы жили тогда в кибуце в Верхней Галилее, где по субботам в столовой собирались местные шахматисты. Ну как шахматисты? Жители кибуца – трактористы, автомеханики, садовые работники. В общем, люди простые и даже грубоватые, как говорится, израильский пролетариат. Но они играли в шахматы на любительском уровне и, конечно же, знали, кто такой Корчной. И вот я прохожу мимо столовой, а там как раз разносили почту. И вижу, что мне принесли конвертик какой-то твёрденький, хороший, породистый – видно, что дорогой. И я даже не поверил своим глазам. Там был ещё такой золотой стикер и обратный адресат – Виктор Корчной. Я сообразил, что там, наверху в столовой, как раз сидят шахматисты. И, даже не вскрыв конверт, понёс его в столовую и говорю: «Смотрите, кто мне написал! Корчной!». Я тут же стал героем дня, письмо все рассматривали…

- А вы, если честно, уже не ожидали, что он ответит? Вы больше ожидали чего: что ответит или что нет?

- Наверное, у меня было какое-то беспокойство по этому поводу, но не критическое. Опять же, это были первые годы в Израиле, я был занят какими-то многочисленными бытовыми задачами, которые надо было решать. Так что не было такого, что я проснулся, и первая мысль: ответит ли мне Корчной. Но мне это было действительно важно. И тот восторг, который я испытал, получив конверт, говорит сам за себя.

И он написал мне в том письме, что мои мысли очень интересные, и он будет рад обсудить их со мной при встрече. Это было летом, и он написал, что через пару месяцев собирается быть в Беэр-Шеве у своего друга Элиягу Леванта. В основном-то он приезжал навестить мачеху, потому что родной матери не было, его вырастила мачеха, спасла в блокаду от голода. Он писал, что приедет к Розе Абрамовне, и Левант для него организовывает там турнир.

И он действительно приехал, был большой турнир. Помню, что там играли Юдасин, Гулько, Чернин, Марк Цейтлин появился. То есть турнир был очень сильный. И после какого-то тура я подошёл к Корчному и напомнил о себе: дескать, я тот самый, который вам написал. И натолкнулся на его очень колючий взгляд. Он достаточно подозрительно относился к незнакомцам, а может, это было нечто наигранное. И я очень сбивчиво, путаясь в мыслях, но искренне напомнил, что я – тот самый Борис, который вам писал. Он, видимо, вспомнил, потому что сказал: хорошо, давайте, я остановился в такой-то гостинице, можем завтра побеседовать.

Я жил совсем не в Беэр-Шеве, а 60 км, и на следующее утро, конечно же, приехал. И потом, по-моему, всю неделю мы с ним по утрам в холле разговаривали, я снимал это на видеокамеру, у меня эти записи есть. Пока не вмешалась его жена Петра: «Виктор уже продул две партии подряд из-за ваших бесед!». Но ему-то нравились эти беседы, они потом каждый год повторялись. Он на них оттачивал какие-то свои формулировки, которые потом я видел в других его интервью, а позже и в итоговой его книге «Шахматы без пощады». Он просто мне рассказывал какие-то байки, было ощущение, что я вызываю у него интерес и любопытство, и он как будто вытаскивает из памяти какие-то истории и оформляет их в слова. И видно было, что это не что-то заготовленное, а внезапное, потому что он по ходу беседы подбирал слова. И потом все эти истории вошли в «Шахматы без пощады». Так что встречи с ним были очень интересны.

- А как он закончил тот турнир?

- Он не выиграл его. А выиграл… Чернин тогда лидировал, но врать не буду, поэтому проверю, кто тогда выиграл на самом деле.

- А вот то, что он время от времени терпел неудачи на том турнире, вы это ощущали? Это как-то сказывалось на ваших беседах?

- Вы знаете, да. Во время наших бесед в первые дни у него было благодушное настроение, ровное. Он не шёл на первом месте в турнире, но искал себя, обретал игру. А потом, когда начал дуть… Он на самом деле был очень деликатным, и когда говорят, что Корчной злодей или грубиян – это гнусные инсинуации. Он видел, что я приехал за 60 километров, и не мог мне сказать: всё, я отменяю встречу, говорить больше не будем. За него эту работу сделала Петра. Она как раз была женщина безапелляционная, поэтому она пришла и сказала на русском языке со своим приятным акцентом: «Бо'рис, Викто'р п'роиг'рывает уже две па'ртии, надо пока сделать пе'ре'рыв в вашем общении, потому что Викто'ру нужно готовиться». Ну, всё, мы отложили наш разговор до следующего года.

А в следующем году опять же Левант ему устроил матч. Тогда был такой перспективный израильский молодой гроссмейстер Ронен Хар-Цви. Стал, по-моему, чемпионом мира среди юношей в какой-то возрастной категории, и тогда все были горды тем, что наконец-то в шахматах восходит израильская звезда. Но Хар-Цви оказался очень прагматичным и просто нашёл потом работу в хай-теке, стал хорошо зарабатывающим специалистом. Но тогда он был звездой.

Помню один удивительный эпизод. В то время я хотел снять свой документальный фильм о Корчном, даже вёл переговоры с израильским телевидением. И я приехал снимать сцену их утренней подготовки. Корчной вызвал Хар-Цви в свою гостиницу в Беэр-Шеве, оплатил ему проживание на три дня, чтобы они там работали, готовились к партиям. Это был матч с Алоном Гринфельдом. Я приехал с камерой и должен был по сценарию снять их утреннее занятие. Они обычно начинали заниматься в одиннадцать утра, я приехал заранее, Ронен открыл дверь, впустил меня, и я должен был всё подготовить – проверить камеру, установить освещение… И у меня был абсолютный шок от того, как выглядел номер молодого талантливого израильского гроссмейстера. Ему тогда было, наверное, года двадцать два. К нему должен прийти один из величайших шахматистов в истории, живая легенда. А номер Хар-Цви выглядел… Сказать, что там всё было перевёрнуто, нельзя – это было бы слишком деликатно. Там был полный разгром! Конечно, не какой-то бомжовский разгром, упаси боже! А разгром человека, который не придаёт этому никакого значения. Извините за такую санитарно-гигиеническую подробность, но меня добило то, что даже трусы валялись на столе. И тут же рядом – какая-то резиновая шахматная доска, ни то, ни сё… Я сверил часы – уже около одиннадцати, скоро придёт Корчной, а тут такое! Что будет? Он же придёт, увидит всё это, тут же развернётся и хлопнет дверью. Потому что в номере царил совершенно ужасающий бедлам.

И вот ровно одиннадцать, Корчной стучит в дверь, входит… Я его снимаю на камеру, а сам думаю: интересно, что будет? Как он всё это увидит – моими глазами или какими-то другими глазами? И знаете, такое сыграть невозможно. У него не только не дрогнул ни один мускул на лице, он просто ничего этого не заметил. Ни этих злосчастных трусов на столе, ни каких-то раскрытых чемоданов с откинутыми крышками, ни множества всяких бумаг, полотенец, раскиданных в величайшем беспорядке. В общем, всё, что может только прийти вам в голову, ваша самая буйная фантазия не опишет того, что там творилось.

- Но его интересовали только шахматы.

- Да. А сам Корчной одет с иголочки, гладко выбритый, благоухающий хорошим одеколоном. И вот они усаживаются на какие-то грязные стульчики вокруг этого стола, на котором валяются трусы, за эту резиновую доску… Я вспомнил, у нас в пионерском лагере такие доски были – там даже не было твёрдого основания, она гнулась. И вот они садятся, начинают заниматься – и всё, их больше нет! Для меня тогда это было одновременно и шоком, и ключиком к пониманию этой личности.

Уже во время третьего, по-моему, такого турнира, после одного из туров я отвозил его и Петру в гостиницу на машине, а на следующее утро был выходной день. И я знаю, что когда к нам приезжают гости или туристы из других стран, то они всегда рады, когда в выходной их можно куда-то повезти – на Мёртвое море, или в Иерусалим… Говорю: «Виктор Львович, завтра выходной, если хотите, я вас куда-нибудь свожу, покажу вам страну». Он на меня посмотрел совершенно непонимающими глазами. И на Петру перевёл: «Может, Петра хочет?». То есть для него было совершенно ни к чему.

- Вы уже несколько раз упомянули о том, что приходили на встречу к нему с видеокамерой, и более того, даже выставляли свет. То есть вы с ним не просто беседовали, когда записывают беседу обычной ручкой в блокнот или включают диктофон. А вы ещё и записывали всё это на видео. То есть вы увлекались или до сих пор увлекаетесь этим делом?

- Давайте подберём правильное определение. Дело в том, что я по образованию сценарист, окончил сценарный факультет ВГИКа, а впоследствии овладел смежными специальностями, то есть я был фильммейкером. И про эту свою встречу с Корчным я надеялся снять если не документальный фильм, то хотя бы репортаж. И я снимал это всё именно в стилистике документального кино, а не просто как для домашнего архива. Но тут мне не хватило коммуникативности, каких-то связей, поэтому не удалось убедить израильское телевидение, не удалось заинтересовать ни один из каналов таким проектом. Тогда это не получилось. Но тогда же я понял, что роман, который я напишу, будет своеобразной компенсацией. Все те уникальные сведения, которые я запечатлел на видеокамеру, просто трансформируются из видеоплёнки в страницы романа. Тогда я в Израиле встречался со многими людьми, имевшими отношение к Корчному на разных этапах его жизни. Тот же Левант, Марк Цейтлин, Роза Абрамовна, кстати, мой дядя, который был с ним в Багио. Так что у меня было много материала, и ничего не пропало.

- Вы извините, что я так упорно переключаю внимание с книги на видео, но мне интересно: если всё-таки у вас есть в архиве кадры или даже некий готовый смонтированный сюжет, и это до сих пор не опубликовано, то, может быть, сейчас взять и опубликовать? Например, на нашем же сайте. Это было бы очень интересно.

- Всё есть, ничего не пропало, какие-то фрагменты даже выставлены на YouTube. Если кому-то это интересно, то какой разговор – я пришлю ссылки. Матч с Гринфельдом я снимал очень подробно, со всех точек. И все наши беседы с Корчным тоже снимал – и в Беэр-Шеве, и в Тель-Авиве, и в Герцлии, куда он меня пригласил, – это была наша последняя встреча. Все записи есть. Я уже не завишу от того, будет когда-нибудь снят фильм или нет, потому что мне к счастью удалось все эти сведения включить в свой роман и желание показать Корчного – реализовать в литературе.

- Раз уж вы заговорили о терминологии, я бы хотел, чтобы вы сами определили, какое место в вашей жизни занимает музыка и пение. Потому что сейчас мы послушаем кое-что из вашего творчества, а именно: арию Мистера Икс, которую в вашем исполнении тоже можно найти на YouTube. Поправьте меня, если ошибаюсь, но эту арию вы тоже посвятили Виктору Корчному.

- Вы меня немножко застали врасплох, потому что сейчас нужно будет объяснять людям, почему мы сейчас заговорим о музыке.

- Потому что она сейчас зазвучит.

- Вы знаете, вокал – это совсем другая сторона моей жизни. У меня был и есть какой-то необъяснимый с точки зрения здравого смысла и параметров Вселенной голос, которым я никогда не занимался, он просто есть – и всё. Такой мужской красивый бас-баритон. Я никогда не шлифовал его, не упражнялся, никогда не занимался какой-то классической постановкой голоса. Но у меня такой подход: если уж тебе свыше дан какой-то талант, то его надо реализовать. Вообще себя надо реализовывать по максимуму всегда и везде. А уж если тебе дан какой-то талант свыше, то его надо пускать в дело.

А это всё началось в 2002 году, когда мы оказались в Канаде, и у меня первые годы были ограничения по визе, поэтому я не мог там ни учиться, ни работать. И тогда подумал: а начну-ка я петь со сцены. Хоть какие-то деньги заработаю. И у меня это пошло. Были даже годы, когда я много выступал. А сейчас я уже не столько выступаю, сколько в своей домашней студии просто делаю какие-то записи, монтирую клипы – в общем, занимаюсь тем, где все мои умения сводятся воедино.

- То есть сейчас вы это делаете для души.

- Да, не с коммерческой целью.

- Но вот на арию Мистера Икс, которая сейчас звучит, вы наложили видеоряд с Корчным. Видимо, здесь всё-таки есть какая-то связь?

- Конечно, у меня даже три клипа, которые связаны с Корчным. Мистер Икс – это понятно, одинокое «Я» против всего этого ослепительного цирка вокруг. Вообще Мистер Икс – это противопоставление «Я» всему миру. Это как раз ситуация Корчного. Потом у меня ещё есть клип на музыкальную тему из моего любимого фильма «Однажды в Америке». Там я смонтировал Корчного в Багио и Де Ниро в роли Дэвида «Лапши». Яков Зусманович, кстати, дал блестящую трактовку этому в комментарии – он написал, что Корчной и был тем гангстером – за шахматной доской…

(звучит ария Мистера Икс в исполнении Бориса Клетинича)

- Вот так. Если кто-то только сейчас подключился к нашему эфиру, то я скажу, что это был не Иосиф Кобзон, а Борис Клетинич – автор романа «Моё частное бессмертие», музыкант, певец… Как вас ещё представить?

- Сегодня в нашем с вами эфире, конечно, в первую очередь писатель. Но, как сказал бы Корчной, вы меня наповал сразили этим сравнением с Кобзоном. Да будет его память благословенна, но певец он не из самых моих любимых. Давайте лучше скажем, что звучал не Георг Отс или кто-то такой…

- Да, конечно, если уж проводить прямую аналогию, то я должен был сравнить с Отсом. Но это была, скорее, шутка, поэтому не стоит так уж всерьёз это воспринимать.

А как дальше развивалось ваше знакомство с Корчным и ваша работа над романом?

- Последний раз мы виделись с ним в Герцлии, по-моему, в 2000 году. Там было какое-то командное первенство Европы, он играл за клуб Беэр-Шевы. Через год после этого я уехал, но уже тогда, как ни странно, подсознательно не стремился к общению с ним. Потому что я уже тогда писал роман и видел, что допускаю какие-то вольности в трактовке его образа, что-то придумываю, додумываю. И мне не хотелось, чтобы он был в курсе этого, потому что я действительно много придумывал. Конечно, ядро героя Виктора Корчняка – это Виктор Львович Корчной, но придумано тоже изрядно. Поэтому подсознательно я уже не стремился к близкому общению с ним. Но Корчной, как ни странно, тогда ещё стремился поддерживать очень активный шахматный образ жизни, хотя тогда ему было уже около 75 лет. Когда я уже жил в Канаде, его однажды занесло в Монреаль. Но это произошло летом, я с детьми был в отпуске в Израиле. И потом в конце лета я возвращаюсь домой и прослушиваю сообщения на автоответчике. И вдруг слышу неповторимый тембр: «Господин Клетинич, это Корчной…» Оказывается, было открытое первенство Квебека, и он каким-то образом очутился там. Тогда он уже не упускал ни единой возможности где-то сыграть. Он уже не просил какие-то специальные призовые –  только чтобы по минимуму ему оплатили проездные билеты и самую скромную гостиницу. Он приезжал играть просто чтобы играть.

Помню, как меня потрясло, когда я в те же годы узнал, что он поехал играть в какую-то Тьмутаракань, в дыру, где-то на Урале, но не в большом городе, не в Челябинске, скажем, или в Перми. А где-то в маленьком местном клубе, где игрался мемориал какого-то местного мастера. Там были какие-то фамилии незнакомые, играли мастера… И вдруг я вижу – играет Корчной! Как он туда угодил?! Потом играл в Смоленске… В общем, он уже не мог остановиться. Это была его еда, это было для него, как вода для рыбы. У него не было никакого другого содержания в жизни. На мой взгляд, он ещё и поэтому один из самых величайших шахматистов, потому что именно в нём эта стихия шахмат проявилась в полной мере.

- Простите, если мой вопрос покажется вам слишком личным. А вы бывали в России после своего отъезда, эмиграции – назовите как угодно?

- Нет. Мы уехали в декабре 1990 года, так что в этом месяце исполняется 29 лет. И представьте, я не был ни в Москве, где прошла моя молодость, ни в Молдавии, где родился и вырос. Нигде не был. И у меня нет по этому поводу никаких сожалений. Я даже не могу сказать, хочу ли я этого. Если представится какой-то практический случай, возникнет практическая необходимость, то я с большой радостью приеду. А если не будет – не стану считать это катастрофой.

- Живёте вы в Канаде, говорите всё равно на русском языке…

- А на каком же мне говорить? Это мой первый язык, я на нём роман написал. Если вас интересует, владею ли я языками стран, в которых жил и живу, то – в общем, да. Ивритом я в своё время хорошо овладел, и английским тоже, когда мы приехали сюда. Пока работал, я, что называется, инвестировал силы в изучение языка, и хорошо владел. Французским, правда, хуже. Сейчас я просто этим не занимаюсь, потому что жалко времени и ресурсов. Я лучше ещё одну книгу на русском напишу.

- Скажите, а когда вы закончили свой роман? Именно писать, я не имею в виду, когда он был напечатан. После смерти Корчного?

- Конечно. Виктор Львович ушёл в 2016 году. Но самое ненормальное в этой ситуации, что я его и сейчас ещё не закончил. После публикации этого огромного текста в четырёх номерах «Волги», казалось бы – ну успокойся ты уже. Нет, я продолжал его чистить, допридумывать какие-то вещи. Не потому что у меня такая маниакальная одержимость этим, а потому что роман словно продолжал оставаться живой плотью, а живая плоть меняется, растёт. Как Корчной в своё время менялся, и даже в восемьдесят лет ему приходили какие-то шахматные идеи. Вот и у меня также. Даже сейчас, когда уже вышла книга, и я пишу новую – продолжение, я всё равно не могу оторваться от «Моего частного бессмертия». Но опять же, в этом нет никакой обсессии, ничего болезненного. В тот момент, когда это остановится, оно остановится. Но пока я чувствую, что это всё ещё растущий организм. Поэтому туда приходят какие-то правки, уточнения, исправления. Иногда это настолько удачные исправления, что я даже волосы на себе рву: ну почему же это уже вышло?! А потом думаю: ну, даст бог, книгу раскупят рано или поздно, будет новый тираж, тогда все эти изменения и правки войдут в книгу, и она появится в обновлённом виде.

- Вы много лет изучали жизнь и творчество Корчного. Есть ещё один человек, который много лет занимался тем же, но был и довольно близко знаком с Корчным. И вскоре после ухода Виктора Львовича вышла его книга о нём – я говорю о Генне Сосонко. И большие фрагменты его книги публиковались даже на нашем сайте. Знакомы ли вы с его книгой?

- Конечно. Она у меня есть на английском языке и вот буквально сейчас лежит передо мной – «Evildoer», то есть буквально «Злодей».

Знаете, я вот что хотел бы сказать. Очень часто спрашивают, почему Корчной не стал чемпионом мира. Здесь, конечно, проблемы не в шахматных недостатках. Я думаю, что ему не хватало какой-то практичности, это во-первых. И во-вторых, несмотря на свою такую стихийность и независимость, он был очень внушаемый человек. Если уж он сам себя назвал «злодеем», после того, как в течение десяти дет его так называли в советской прессе. То есть он вдруг адаптировал к себе это представление о самом себе. Вот и у Генны Сосонко книга называется «Злодей». Ну какой же он злодей? Это всё равно, что чёрное назвать белым. Но Корчной, как ни странно, верил в то, что он злодей. Как и верил в то, что у него нет таланта. Вот такая драма, можете себе представить. У него с детства были какие-то непростые отношения со Спасским, ревностные что ли…

- «Тёрки», как сказали бы сейчас в определённых кругах.

- Да-да. И вот с подачи Спасского была запущена такая «утка» не «утка», но мысль о том, что у Корчного нет таланта. Есть потрясающее интервью по своему блеску и остроумию, который Спасский давал канадскому гроссмейстеру Спраггетту. Когда Спраггетт его спрашивает: «Почему Виктор не стал чемпионом мира? Вы же его с детства знаете, он достиг всего-всего, а последнего достижения нет. Почему?». И Спасский начинает с большим воодушевлением перечислять все достоинства Корчного. Мол, он замечательный тактик, и по тактике не уступает Талю; замечательный стратег, и как стратег не уступает, допустим, Ласкеру; великолепный кто-то ещё, и только Фишер может сравниться с ним в этом. И вот так Спасский перечисляет по пунктам десятки достоинств Корчного, и во всём Корчной – top of the top. Потом он заканчивает, смотрит на Спраггетта, как бы подсказывая ему вопрос. Тот улавливает и спрашивает: «Так если всё это было, то чего же Корчному не хватило?». Тогда Спасский так артистично расслабляется и с удовольствием выдыхает: «У него таланта нет». И громко хохочет над собственной шуткой.

До Корчного это, конечно, дошло, и он поверил в это. Он верил в то, что у него нет таланта! Такие люди, как Спасский, которые действительно обладали большим природным талантом, но были так называемые лентяи в шахматах, не любили работать. И вот они, для оправдания себя, создали такую схему: дескать, настоящий чемпион не обязан много работать. Он должен сесть и с наскока, интуитивно понять, что происходит на доске и как нужно походить. А раз Корчной много работал, был «героем капиталистического труда», как его называл Спасский, то это потому, что у него нет так называемого природного таланта, нет интуиции. Это была точка зрения Смыслова, Спасского и прочих. Я помню, что и Марк Цейтлин мне говорил, жалуясь на превратности своих отношений с Корчным: «Да он всё задницей берёт. Если бы у Тиграна была такая задница, он бы до сих пор был чемпионом, был бы непобедим». Корчной всё это слышал и поверил в то, что у него нет таланта. И это пробило в нём такую глубокую психологическую брешь, которая потом не могла не сказаться.

- У меня к вам ещё один вопрос. Но тут я должен пояснить, что я, к сожалению, пока ещё не читал вашу книгу, надеюсь сделать это как можно скорее. Но по всему, что вы сейчас рассказываете и писали раньше на сайте Chess-News, у меня создаётся такое впечатление, что вы несколько романтизируете фигуру Корчного, может быть даже где-то идеализируете. Потому что тот же Сосонко, как бы хорошо он к Корчному ни относился, всё же, на мой взгляд, честно и прямо пишет о нём какие-то вещи. Нет ли у вас некоей идеализации вашего героя юности?

- Безусловно, есть, тут даже не может быть двух мнений. Я даже не хочу это отрицать, а просто скажу, что когда мы, например, в кого-то влюбляемся, то мы необъективны. Но мы и не должны быть объективны – мы или любим человека, или нет, вот и всё. Тем более, что о недостатках Корчного известно немало, есть много людей, которых он обидел. Тот же Яков Мурей – его секундант в Багио, уж до чего святой человек, святой в своей простоте, в своём бессеребренничестве, в своей чистоте. И то Корчной умудрился его обидеть. Когда в Багио речь пошла о гонорарах, англичанам он заплатил больше. Он был, как я уже сказал, внушаемым человеком, не очень самостоятельным в таких вопросах, и по поводу гонораров, наверное, роль сыграла Петра. Я сейчас приведу фразу, которую он сказал Мурею, и эта фраза абсолютно в стиле Петры, я даже вижу, как она эту фразу произносит. Потому что такое понимание, такой ход мыслей был присущ только ей – практичной западной женщине. Корчной заплатил Якову Мурею чуть ли не в два раза меньше, чем Реймонду Кину. Хотя роль Кина в матче в Багио была крайне двусмысленна и даже трёхсмысленна. Не хочу даже на эту тему говорить. Это был такой, знаете, Мальчиш-Плохиш в команде. А Мурею, который был честным работягой и действительно исключительно талантливым аналитиком, Корчной заплатил мало. И объяснил это так: «Ты живёшь в Израиле, Яша, а Израиль по уровню жизни – это не совсем Европа, там другие цены, не то, что в Великобритании». А дело происходило в 1978 году, и тогда Израиль действительно сильно отставал по уровню жизни. То есть он дал понять человеку, что тот для него – человек второго класса. Ну это ни в какие ворота не лезет! Если бы я был на месте Мурея, я бы тоже смертельно обиделся, это совершенно понятно. И Мурею, конечно, этим была нанесена душевная рана, такие вещи не забываются.

Это к вопросу об объективности. Нельзя сказать, что Корчной был жадным, совсем нет. Просто в каких-то вопросах он был инфантилен, у него не работал некий модуль для вырабатывания своих решений. Он был очень внушаем. Вот Спасский сказал ему, что у него нет таланта – он поверил. Другие сказали, что он злодей – он поверил. Петра внушила ему, что Мурею нужно заплатить меньше, чем Кину, который, скорее всего, предал его, - и он поверил. Вот так.

- И всё же ваша склонность к идеализации, которую вы сами признаёте, не помешала роману?

- Нет. И потом в романе действует самостоятельный персонаж. Как я уже сказал, я не очень хотел, чтобы Корчной читал эту книгу, потому что многое вызвало бы у него вопросы. А я бы этого не хотел. И поэтому в 2000-х годах я уже ему не писал, не звонил, не искал встреч. Я не идеализирую, просто у меня была какая-то мысль, мировоззренческая концепция, которую мне важно было сформулировать. И Корчной был для меня средством эту мысль выразить. Поэтому я не стремился создать о нём документальный очерк. У того же Генны Сосонко просто другой жанр книги.

- Понятно. Вы сказали, что пишете новую книгу. Если не секрет, она имеет какое-то отношение к шахматам, к шахматному миру?

- Конечно. И там опять будет Корчной как одна из сюжетных линий.

- Опять Корчной!

- Да, потому что там действие будет происходить в 90-е годы в Израиле. А это как раз годы, когда я с ним встречался и даже выполнял кое-какие его деликатные поручения. Не буду сейчас и здесь всё раскрывать, но те годы я был его как бы доверенным лицом в Израиле. Поэтому в книге это будет.

- Скажите, а в шахматном мире есть ли ещё какой-то герой, который мог бы стать потенциальным героем вашего романа?

- Героем – нет. Потому что уже поздно, я уже не смогу напитаться обаянием другого образа, тем более в современных шахматах. В своё время, как и всё моё поколение, я был захвачен явлением Бобби Фишера, потом Гарри Каспарова – в начале 80-х, когда он сделал то, что не смог сделать Корчной, правда, у него для этого были другие условия и другие возможности.

А в сегодняшних шахматах у меня, конечно, нет героя. Да и не надо. Сейчас это уже совсем другая действительность. Это не потому, что сегодняшние шахматисты – менее интересные личности. Просто я же не всеяден. Я увидел что-то такое своё – и всё.

- И ещё вот о чём я хотел поинтересоваться. Есть ли какие-то архивные печатные записи (о видеозаписях мы уже говорили), которые были бы интересны, но которые не вошли в вашу книгу и, может быть, не войдут во вторую? Существуют ли такие, и если существуют, то есть ли шанс их опубликовать, потому что это было бы очень интересно.

- Роза Абрамовна Фридман, мачеха Корчного, отдала мне какую-то часть переписки, какие-то кассеты. Видимо, у Корчного был плохой почерк, а она была уже в возрасте, и ей, видимо, было тяжело разбирать. Поэтому он присылал ей письма в виде аудиокассет. Это была вторая половина 80-х, тогда были в ходу такие твёрденькие квадратные кассеты. Вот у меня есть, по меньшей мере, десять таких кассет. Она мне их просто отдала, потому что знала, что она не вечная, и сказала: «Вот, будешь слушать то, что он мне все эти годы наговаривал». Вот такие письма в виде аудиокассет.

Я знаю много что из его семейной, так сказать, «кухни», из шахматной и так далее. Я даже не всё это мог с ним обсуждать, потому что я знал о нём больше, чем он мог представить, что я о нём знаю. Не знаю, стоит ли выносить это на широкое обозрение. Просто опубликовать ради публикации – не думаю, что в этом есть смысл. В конце концов Корчной сейчас не такая уж таблоидная фигура, не так много людей о нём помнят. Но в книге, безусловно, пригодится.

- Ну что же, Борис, я благодарю вас за интересную беседу. Надеюсь, что и слушателям было интересно. Если вы хотите что-то ещё сказать в конце – пожалуйста.

- Спасибо за такую возможность. И раз уж мы касались несколько раз моей книги, то я напомню, что она называется «Моё частное бессмертие», она вышла в московском издательстве «ArsisBooks», а до этого была опубликована в саратовском журнале «Волга». И если кому-то стало интересно, то я скажу, где её можно приобрести: сейчас она продаётся в главных книжных магазинах Москвы. Я, правда, не был в Москве уже 29 лет, но насколько помню, магазин «Москва» находится на бывшей улице Горького, сейчас это Тверская, совсем недалеко от Красной площади. А также на Арбате, в Московском Доме книги. А также она есть в различных интернет-магазинах – в «Лабиринте», на «Озоне». И самое главное, что на этой неделе открывается Московская международная книжная ярмарка интеллектуальной литературы – так называемый нон-фикшн. И я видел в интернете, что там будет стенд независимых издателей. И вот там моя книга красуется. Так что я буду рад новым читателям.

- Спасибо, это был Борис Клетинич! А я в завершение хочу сказать ещё пару слов.

* * *

Друзья, возможно кто-то из вас удивился, что сегодняшнее интервью прошло с элементами рекламы. Удивляться не надо. Более того, надо это приветствовать. Потому что если вы слушаете сейчас эфир, или читаете эти строки, это значит, что вам интересно зайти на сайт. А сможете ли вы в дальнейшем заходить, читать, смотреть и слушать здесь что-либо, зависит только от вас. Мы ждём от вас действия, ответной реакции. Вы можете пожертвовать любую сумму или разместить у нас свою рекламу в любом виде. Если вам есть что предъявить публике - обращайтесь, с удовольствием обсудим!

Борис Клетинич - один из тех, кто это понял и сделал приятно и нам, и себе. Любой из вас может сделать то же самое, причём если вы желаете помочь сайту анонимно - а это желание в наши дни понятно и не требует дополнительных разъяснений, - то анонимность мы вам гарантируем.


  


Комментарии

Великолепное интервью!

Великолепное интервью! Спасибо вам, Борис и Евгений!
Корчного можно вспоминать с нежностью и грустью уже за одно то, что о нём пишут такие книги.
Это вам не заказной "Уральский самоцвет" продажного чекистского фантаста Котова.

"Каждый пишет, как он

"Каждый пишет, как он слышит..." и т.д. У меня самого литературное творчество (если здесь применимо такое слово) Котова неоднократно вызывало не самые положительные эмоции. Но он при этом был весьма приличным гроссмейстером, и его комментарии к партиям, несмотря на нередкую ходульность слога, были весьма познавательны. Так, в том же "Уральском самоцвете" меня впечатлил нетривиальный подбор ряда партий юного Карпова - с Андерссоном (где белые маневром ферзя d3-b3-a4-b5 полностью "упаковали" черных), с А.Зайцевым с веселой прогулкой белого короля, с Уильямсом из олимпиады в Ницце (с марш-броском черного короля с королевского фланга на ферзевый). И вообще, когда "идеологическая целесообразность" отступает на второй план, в литературном наследии Котова можно найти немало "блёсток". В подобных случаях я последнее время постоянно вспоминаю замечательные слова того же Корчного ("Шахматы без пощады", цитирую по памяти): "Как видите, человеческое существо - нечто очень сложное. Зачастую семи цветов радуги не хватает, чтобы описать его".

Интересное интервью. А речь

Интересное интервью. А речь шла видимо о следующем турнире - https://www.365chess.com/tournaments/Beersheba_1993

Совершенно верно, уважаемый

Совершенно верно, уважаемый kgenius! Это оно и есть! Огромное спасибо!

Банальная истина, что человек

Банальная истина, что человек познаётся в мелочах, всё равно остаётся истиной. Один лишь эпизод - Корчной наговаривает аудиописьма пожилой женщине, который тяжело читать, - и мне больше ничего не надо знать о том, каким Человеком был Виктор Львович.

спасибо за Ваш комментарий,

спасибо за Ваш комментарий, уважаемый Mongrel! Постараюсь отцифровать эти пленки. Они и вправду очень содержательны.

//человек познаётся в

//человек познаётся в мелочах//

Воистину так. Человек познается в мелочах, а гендер познается в мегачитинге, геноцидах и холокостах. Или в мега-холокостах.

кто такой гендер? шпилер?

кто такой гендер? шпилер? тоже самое, что гей? то есть гой? любой человек может классифицировать так что угодно, если делать нечего! в пень, заибень, тля, .бля, небля, и такой богатый язык, что можно до опупения трахаться с "понятиями" и "мыслями". бред сивой кобылы. слушаем! :)

//кто такой гендер?// Как это

//кто такой гендер?//

Как это "кто такой гендер"? Хорошенькое дело, дорогой чистопейс, теперь Вы делаете вид, что уже не понимаете базовых терминов социологии? Откройте словарик на академике и посмотрите.

Или ознакомьтесь со статьей Александра Мельникова в АиФ от 28 февраля 2014 года "Многообразие полов. Зачем вводить 58 вариантов гендерной принадлежности."

Или прочитайте хотя бы главку из этой статьи под названием "Петушок или курочка?"

Кто такие "златоуцкий петушок" и "бакинская курочка" Вам объяснять не надо?

Прекрасное интервью, прочитал

Прекрасное интервью, прочитал на одном дыхании, когда добрался до него. Единственное, что крайне неприятно резануло, это безапелляционное (да еще сделанное с таким апломбом) утверждение, что "все хоть сколько-нибудь себя уважающие люди болели за Корчного, это без разговоров". Сказал бы просто, что у Корчного осталось много поклонников даже после его бегства - никаких претензий не возникло бы. Честно признаюсь - в 1974 году в его матче с Карповым я болел за Корчного, но после его бегства на Запад - уже категорически против него. И мой отец, большой любитель шахмат (умер в 1980 году) - тоже. Вовсе не горжусь этим, но и не посыпаю голову пеплом, хоть, вроде, я даже немного старше автора. Потом, по мере поступления информации, стал постепенно пересматривать свои взгляды. Ныне книги Корчного - одни из самых любимых у меня. И не думаю, что был таким уж уникумом в этом отношении.

В общем, куда лучше (и порядочнее!) все-таки расписываться только за себя самого или, максимум, за своих хороших знакомых, а не за всё прогрессивное человечество.

Был младенцем во время тех

Был младенцем во время тех матчей. Но во время матчей Карпова с Каспаровым вся известная мне ребёнком в нашем глухом таёжном райцентре "сельская интеллигенция" болела за последнего, потому что Карпов был "пискун" и кормился из рук Дорогого Л.И. и его наследников. Могу предположить, что десятилетием раньше они таки болели за "злодея", теперь уж и спросить почти некого :(

Когда Карпов только появился

Когда Карпов только появился на высоком шахматном горизонте в начале 70-х, у меня он вызывал исключительно негативные эмоции. В дальнейшем и до сих пор они лишь усиливались. А за Виктора Львовича болел начиная с межзонального 73-го (а мой отец и еще раньше) беспрерывно и до конца.

Меня Карпов, скажем так,не

Меня Карпов, скажем так,не впечатлял как человек, но впечатляло его творчество. Впрочем, пока он в матчах претендентов шел наверх, я во всех матчах болел за его противников (Полугаевского, Спасского, Корчного). Очень интересно было бы, если б его матч с Фишером состоялся. Ну, а потом с бегством Корчного в шахматные симпатии вмешалась политика... Но я ж и не отрицаю, что мое мировосприятие, включая шахматы, было деформировано совковой пропагандой. И уверен - не у меня одного.

Смотрите также...

  • Длительность: 2 мин. 38 сек.

    Е.СУРОВ: Шахрияр Мамедъяров, победитель турнира по блицу в Сочи. Сложно было победить?

    Ш.МАМЕДЪЯРОВ: Вы знаете, после первого дня я думал, что все будет не так сложно, потому что играл интересно. Думаю, что сегодня я играл лучше, чем вчера, как ни странно.

    Е.СУРОВ: Правда?

  • Е.СУРОВ: Вы слушаете Chess-News, я Евгений Суров. Сегодня 80 лет исполняется Виктору Корчному – знаменитому шахматисту, гроссмейстеру, так и не ставшему чемпионом мира… Я, конечно, и от своего имени, и от имени сайта Chess-News поздравляю Виктора Львовича с этой датой, желаю еще долгих лет жизни и здоровья. А на связи со мной Евгений Андреевич Васюков, почти ровесник, да, Евгений Андреевич, Виктора Корчного?

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте», вместе со мной победитель еще не «Аэрофлота», а «Moscow open» Борис Грачев. Борис, не слишком ли – два таких сильных турнира подряд играть?

  • Запись прямого эфира: 06.05.2013, 20.20

    Е.СУРОВ: 20.19 московское время, прямой эфир Chess-News, всем добрый вечер. У нас довольно-таки неожиданное включение из Легницы, с чемпионата Европы, где работает наш корреспондент Мария Боярд, и рядом с ней сейчас один из участников и фаворитов – Павел Эльянов, который выиграл сегодня и во втором туре. Приветствую и Марию, и Павла!

    П.ЭЛЬЯНОВ: Здравствуйте, Евгений!

  • Москва, вечер пятницы. Конец 12-го тура соревнования претендентов.

    М.МАНАКОВА: ...А как оцените эндшпиль Свидлер – Гири?

    В.ТОПАЛОВ: Я думаю, ничья, конечно.

    М.ДВОРЕЦКИЙ: Ну конечно. У Гири там опять был солидный перевес, но он, как всегда начал всё упрощать, меняться.

  • Наша беседа с легендарным гроссмейстером состоялась в Цюрихе незадолго до начала решающей шестой партии товарищеского матча Крамник - Аронян. 

    Е.СУРОВ: Виктор Львович, как получилось так, что вы поселились в Швейцарии? Ведь вы изначально просили политического убежища в Голландии.

  • Е.СУРОВ: Владимир Крамник здесь, в Ханты-Мансийске, как и все остальные гроссмейстеры. Скажите, Владимир, сейчас многие шахматисты пользуются Твиттером, Фейсбуком, и благодаря этому мы кое-что знаем о них: как они готовились к турниру, где они были (один тут, другой там), кто когда приехал. А о вас мы не знаем ничего. Вы можете, не раскрывая больших секретов, все же рассказать, когда вы приехали, как и где готовились к турниру?

  • Е.СУРОВ: Мы снова на Мемориале Таля, я Евгений Суров, рядом со мной, наконец-то, Алексей Широв. С победой вас!

    А.ШИРОВ: Спасибо.

    Е.СУРОВ: Ваши ощущения. Простите за такой банальный вопрос, но первая победа в турнире…

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, вместо со мной две очень красивые девушки. Одна из них действующая чемпионка мира Александра Костенюк, и ее дочка Франческа. Александра, у меня к вам такой вопрос. Через несколько дней вы едете в Турцию на чемпионат мира отстаивать свое звание. Зачем вам нужно было все, что здесь происходило, на Гоголевском бульваре?

  • Е.СУРОВ: Руслан Пономарев рядом со мной - он только что выиграл партию у своего соотечественника и давнего соперника Василия Иванчука и принес своей команде победу в матче. Каковы ваши ощущения в данный момент?