Мария Югина, Михаил Марин. Шахматы, живопись, деньги, любовь

Время публикации: 28.05.2019 00:32 | Последнее обновление: 23.07.2019 05:04

Запись прямого эфира: 25.05.2019.

Е.СУРОВ: 21.31 московское время, всем добрый вечер, это прямой эфир Chess-News. Ну что ж, долго я следил на фейсбуке за творчеством Марии Югиной и наконец решил её пригласить в эфир, чтобы познакомиться поближе с ней, а заодно и с её семьёй. И сейчас эта шахматная семья со мной на связи – Михаил Марин и Маша Югина. Добрый вечер!

М.ЮГИНА: Добрый вечер!

М.МАРИН: Добрый вечер!

Е.СУРОВ: Мария, я не помню, когда мы с вами стали «френдами» на фейсбуке, но, по-моему, ваша активность развилась примерно с того же времени, как вы вышли замуж.

М.ЮГИНА: Да, потому что у меня появилось много свободного времени. До этого я работала тренером (естественно, по шахматам), и это отнимало абсолютно всё время и силы. Я, конечно, много рисовала, но, во-первых, не слишком афишировала свою деятельность как художника, а во-вторых, тогда времени действительно было не так много, как сейчас здесь, в Румынии, поскольку я не владею румынским языком. Конечно, сейчас я уже могу что-то сказать, а раньше вообще ничего сказать не могла. И как раз это и было самое удобное время, когда можно было начинать заниматься тем, что я всегда любила делать, и по той профессии, которую получила дополнительно к основной.

Е.СУРОВ: А основная – какая?

М.ЮГИНА: Я училась в академии госслужбы при Президенте - у вас в Москве это РАНХиГС, у нас это был СЗАГС  - вроде сейчас это как-то по-другому называется. Но в принципе моя основная деятельность была – тренер по шахматам. Я десять лет тренировала.

Е.СУРОВ: Простите, я перебью. «У вас» - это где? Где вы учились?

М.ЮГИНА: В Петербурге.

Е.СУРОВ: То есть вы из Петербурга, правильно?

М.ЮГИНА: Да. Я получила там образование как менеджер по управлению, работала шахматным тренером, но всегда мечтала рисовать. И в Румынии эта мечта осуществилась.

Е.СУРОВ: Но вы не только мечтали, вы ещё и учились?

М.ЮГИНА: Да. Я не заканчивала по этому поводу никакого специального университета или академии, но я, параллельно с учёбой, около восьми лет ходила заниматься частным образом с нашими петербургскими художниками, которые сейчас члены Союза художников. Меня учили частным образом, то есть я на это тратила всё своё свободное от работы и учёбы время.

Естественно, я продавала свои картины в Перинных рядах, в других галереях, были и какие-то частные заказы… Но, к сожалению, у меня оставалось на это не так много времени от работы.

Е.СУРОВ: А как вы тогда оказались в шахматах?

М.ЮГИНА: Я с детства играла в шахматы – чемпионаты города, чемпионаты России. На чемпионате России в первой лиге до 18 лет один раз даже заняла второе место. То есть всё детство посвятила шахматам. Потом, когда началась учёба, для шахмат оставалось всё меньше времени. Но, как многие шахматисты, которые не стали большими звёздами, я стала тренером.

Е.СУРОВ: А когда вы поняли, что звездой не станете, а тренером можете стать?

М.ЮГИНА: Думаю, что когда закончился школьный возраст, и я поступила в институт. В восемнадцать лет нужно было как-то зарабатывать, и это был самый естественный путь. Меня позвали на работу тренером, я согласилась, и вот так как-то началось. Пока ещё училась в школе, тоже подрабатывала, но здесь это было какое-то естественное решение.

Е.СУРОВ: Так, и в какой-то момент вы познакомились с Михаилом?

М.ЮГИНА: Да, мы познакомились тоже в связи с шахматами – на чемпионате Европы в Таллине по блицу и быстрым.

Е.СУРОВ: Это было в каком году?

М.МАРИН: Думаю, это был декабрь 2016 года, больше двух дет назад.

Е.СУРОВ: И вы, Мария, поняли, что вы нашли и своё женское счастье, и заодно творческое?

М.ЮГИНА: Да-да, В первую очередь, конечно, женское счастье. А потом, уже переехав сюда, я подумала, что это всё как-то сразу совпало – и творческое, и женское. Это было очень неожиданно.

Е.СУРОВ: Таким образом, мы потеряли шахматистку и, вероятно, шахматного тренера, но приобрели художницу?

М.ЮГИНА: Да, если бы я осталась шахматным тренером, то я бы, конечно, рисовала, но не в таких количествах. Сейчас я этому уделяю минимум десять часов в день. Конечно, в Петербурге я уделяла минимум десять часов в день шахматной работе.

Е.СУРОВ: Конечно, по фотографиям в фейсбуке сложно судить, я думаю, что они лишь частично и на очень небольшой процент отражают вашу реальную жизнь. Но вы действительно публикуете их довольно много, и создаётся впечатление, что вы рисуете, рисуете, и у вас это очень легко получается, вы просто создаёте одну картину за другой. Но может быть, я и неправ. Расскажите.

М.ЮГИНА: К сожалению, это создаётся не так легко, и бывают дни, когда я хожу-хожу, и ничего не получается. Бывают даже целые недели, когда ничего не получается. А бывают дни, когда всё идёт легко и душевно. Но чтобы нарисовать какую-нибудь из таких шахматных картин, я должна быть наготове. У меня всегда с собой есть блокнот. И если мы с Михаилом, допустим, куда-нибудь едем, я делаю карандашом всякие зарисовки. То есть я постоянно об этом думаю, чтобы были новые и новые идеи для картин.

Ещё бывает очень интересный процесс, когда я думаю над какой-нибудь картиной – предположим, на ней будет изображена красивая задумчивая девушка. Я подхожу к Михаилу и говорю: «Как вы думаете, для вот такой девушки какая позиция была бы наиболее уместна на такой-то конкретной картине?». Потому что есть картины, где не видно конкретной позиции, а есть, где видно конкретную позицию. И мы с ним долго обсуждаем на тему того, какая позиция была бы лучше для этой картины. Вот такие у нас бывают творческие споры.

М.МАРИН: Говоря по поводу творчества, я помню картину, на которой сначала было что-то совсем непонятное, а через некоторое время – ещё более непонятное… Так что – да, Марии обычно не нравится то, что сначала получается, и она может что-то убрать, даже совсем. Но мне большинство её картин нравится.

Е.СУРОВ: Мария, а вот когда вы в детстве мечтали стать художницей, вы же вряд ли мечтали о том, чтобы рисовать в таких количествах именно картины на шахматную тематику? Но сейчас, насколько я понимаю, у вас очень много работ, где присутствуют доска, фигуры. А почему? Вас же никто не заставляет рисовать именно это? С чего у вас вдруг такой уклон в живописи на шахматную тему?

М.ЮГИНА: У нас здесь было две персональные выставки, и мы начинали больше с уклоном в импрессионизм, у меня было много пейзажей, картин на тему Венеции. Да, это всё было очень красиво и здорово, но не так успешно. А потом всё как-то случайно получилось. Мы играли в Румынии турнир, и меня попросили нарисовать пару картин.

М.МАРИН: Да, это был турнир, посвящённый столетию страны. В Алба-Юлии, где соединились все три части Румынии.

М.ЮГИНА: Мы туда привезли картины-пейзажи, и я решила сделать ещё одну картину - на шахматную тему, потому что нам там предложили экспозицию. И ещё меня попросили там нарисовать одну картину live, и я выбрала королеву Марию, которая играла в шахматы.

Получилось так, что когда я опубликовала первую шахматную картину на фейсбуке, прошло совсем немного времени, и с нами связалась Мадл Ильдико…

М.МАРИН: Да, это моя очень старая знакомая. Она нам написала: «Я хотела бы её купить». Это было как раз перед турниром в Алба-Юлии. И так совпало, что после турнира она должна была ехать в Клуж-Напоку, а это достаточно близко. Так что всё совпало, мы согласились с её ценой и продали ей картину.

М.ЮГИНА: А потом была Юдит, да?

М.МАРИН: Да, это было как-то смешно.

М.ЮГИНА: У меня была ещё одна шахматная картина, я её сделала, сама не знаю почему.

М.МАРИН: Да, у неё была картина, которая очень хорошо получилась. Мы её выложили  на фейсбуке. Потом какой-то знаменитый фотограф выложил её у себя в инстаграм, но он не знал, что Мария тоже подписана на инстаграм. И так случилось, что знаменитая шахматистка связалась с нами по скайпу, я ей показал наших попугайчиков…

М.ЮГИНА: …которые мешали говорить по скайпу!

М.МАРИН: И тут она увидела картину и спросила: что это? Это Мария рисовала? Я говорю: да. Она сказала, что видела эту картину в инстаграме, но там не было никакой информации. И она сразу купила эту картину.

Именно тогда у Марии и наступил тот момент вдохновения, когда она поняла, что это может быть хорошим и успешным направлением живописи. Потому что в шахматном мире таких картин нет.

Е.СУРОВ: Я напомню тем, кто, может быть, только подключается, что у нас в эфире шахматно-творческая семья: Мария Югина и Михаил Марин. Михаил, вы, пожалуйста, меня извините и пока не скучайте, но я хочу с вашей женой ещё чуть-чуть поговорить.

М.МАРИН: Да-да, конечно.

Е.СУРОВ: Скажите, Мария, я всё-таки хочу понять: у вас душа в живописи к чему больше лежит? Именно к шахматной тематике?

М.ЮГИНА: Это очень сложно сказать, потому что я такая переменчивая натура и обычно делаю то, что хочется. Вот сейчас как-то хорошо получается эта тематика, и я делаю её. Так что сложно сказать. Я, как любая женщина, что захотела, то и сделала. Пока что это идёт, это красиво, это нравится людям. Ведь мне как художнику важно, чтобы моё искусство нравилось другим людям. И пока людям это нравится, и пока мне приятно это делать, я думаю, что стоит продолжать.

Е.СУРОВ: Упоминая о выставках, вы всё время говорите «здесь». Вы имеете в виду – в Бухаресте?

М.ЮГИНА: Да, в Бухаресте.

Е.СУРОВ: Сколько у вас выставок было?

М.ЮГИНА: У меня было две персональные выставки – это значит, что там были только мои картины. И сейчас проходит одна выставка, где я просто – один из художников, который представляет свои картины. У меня их там сейчас четыре.

М.МАРИН: Да, во вторник, будет вернисаж картин. Может быть, они их уже повесили, не знаю.

М.ЮГИНА: Так что получается, что у меня уже три выставки… А нет, четыре! Была ещё одна – это была выставка акварелью, городской пейзаж. Конечно, это не слишком моя специфика, но попросили поучаствовать в этой выставке как одного из художников, и я сделала две картины акварелью.

М.МАРИН: Ещё Мария забыла, что во время одного из турниров в фойе гостиницы висели десять её картин, одна даже продалась – красивый пейзаж. Так что, можно считать, что выставок было четыре.

М.ЮГИНА: Пять тогда уж. То ли четыре, то ли пять – где-то так.

Е.СУРОВ: Вам удаётся зарабатывать на этом?

М.ЮГИНА: Думаю, можно и так сказать. Конечно, не так, чтобы миллионы, но да, потихонечку зарабатываем.

Е.СУРОВ: Тема интересная. Я даже жалею, что не подумал пригласить в эфир какого-нибудь эксперта – есть у меня знакомые из мира художников. Скажите мне, а каков вообще ваш круг общения в этом мире?

М.ЮГИНА: Раньше у меня был достаточно широкий круг общения среди художников, мы вместе и ездили на плэнэры, и ездили в музеи, и так далее. Естественно, я там была самая младшая и менее именитая – там были художники с довольно известными именами, в частности те, кто меня учил. Так что раньше у меня было хорошее общение. Но сейчас здесь я как-то потеряла общение. Иногда спрашиваю совета у кого-нибудь, если мне что-то непонятно, но думаю, что последние полгода я уже ни с кем не общаюсь, к сожалению.

М.МАРИН: Но ты говорила, что для тебя это и некая свобода, которая помогает создавать новый стиль.

М.ЮГИНА: Да, для меня это что-то новое. Потому что у меня достаточно классическое образование, я долго училась у классического художника. Но поскольку мне здесь уже никто не помогает и не у кого особо спрашивать совета и так далее, это, как ни странно, даёт какую-то определённую свободу для экспериментов. Я могу делать то, что хочу, не боясь, что мне скажут: «Что ты делаешь?! Так вообще нельзя! Ты что, забыла всё, чему тебя учили?!». Ну, как в шахматах.

Е.СУРОВ: А вы делаете что-то (может быть, это даже какая-то мелочь), которую больше не умеет делать никто, кроме вас?

М.ЮГИНА: Я боюсь, что такого в живописи в принципе невозможно. Даже потому что сейчас можно взять любую картину, сфотографировать её и точь-в-точь повторить. Здесь невозможно быть настолько уникальным, чтобы это кто-то не смог повторить. Например, китайцы вообще всё очень хорошо повторяют, как машины. Поэтому думаю, что сейчас, в нынешних условиях, это невозможно.

М.МАРИН: Думаю, что так и в шахматах. Роберт Фишер говорил, что он не привнёс в шахматы ничего нового, он просто делает лучше то, что все делали раньше. Может быть, здесь тоже…

Е.СУРОВ: Да, аналогия: нет чего-то, чего никто не знает, просто кто-то делает это лучше, кто-то – лучше всех (как в данный момент Карлсен), а кто-то хуже. Я правильно понимаю?

М.МАРИН: Новое – хорошо забытое старое. И тот, кто может возродить старые хорошие вещи, считается почти новатором.

Е.СУРОВ: Марина, а вот у меня к вам ещё такой вопрос. Я честно признаюсь, что ничего не понимаю в живописи. Я достаточно творческий человек, понимаю в некоторых других областях творчества. Но мне всегда было интересно понять: что вообще художник хочет сказать? Ведь любое творение художника – не только в живописи, но и в кино, и в музыке – это определённое высказывание. По крайней мере, мне так кажется. Одна работа – одно высказывание. Объясните мне, дилетанту – и, если можно, каким-то простым языком. Когда я смотрю на какую-то картину, например, на вашу, то что мне нужно делать, чтобы не просто видеть что-то, а увидеть ваш замысел? Как мне понять ваш замысел? Есть ли для этого какой-то алгоритм? Нужно ли мне для этого совершить какой-то мыслительный процесс? Или это только на уровне ощущений – либо есть, либо этого нет?

М.ЮГИНА: Во-первых, если говорить про картины в общем. Скажем, про пейзаж. Предположим, я вижу какой-то пейзаж, но мы все видим этот пейзаж по-разному. Кто-то скажет: что за скучный пейзаж, тут ничего нет. А кто-то: ой, смотрите, какие там красивые цветочки! То есть я передаю своё ощущение – как именно я вижу этот пейзаж. С пейзажами всё просто – я хочу донести то, что я чувствую, то, что вижу. Это может не соответствовать тому, что видят все и тому, что есть на самом деле. Именно поэтому мне очень нравится живопись – в отличие от фотографии, я акцентирую внимание на том, что я вижу, какие цвета я вижу или ощущаю.

Что же касается моих шахматных картин, то если в них видна шахматная позиция, то больше видна и моя логика. Скажем, у нас есть картины с лошадьми. Я решила сделать картины с красивыми лошадьми, это может быть интересная тема. И там есть позиция, где кони на шахматной доске играют роль первостепенной важности. У меня уже готова белая лошадь - там очень красивая жертва коня на d5.

М.МАРИН: Штейн против Таля.

М.ЮГИНА: Да. И будет скоро вторая – где всё внимание к себе приковывает чёрная лошадь, она будет пожертвована на поле g3 – очень красиво.

М.ЮГИНА: Ещё у меня очень часто на картинах позиции с девушками. Такие задумчивые девушки, что хочется показать такую же задумчивую позицию, чтобы было понятно, о чём она, такая мечтательная, думает. Или, если у неё лукавый взгляд, то сделать позицию с какой-нибудь ловушкой. То есть я хочу, чтобы шахматная позиция тоже работала на картину, чтобы это было как-то взаимосвязано, чтобы была какая-то игра, а не просто: тут какая-то позиция, а тут какая-то девочка. Нет, я хочу, чтобы была какая-то связь между тем, как передать атмосферу картины, и тем, что на доске. Но даже если самих шахмат не видно, а видны просто фигуры, то с помощью позы, с помощью выражения лица хочется передать примерное состояние играющих. Когда у меня на картине играют мужчины и женщины, хочется показать, что это некое взаимодействие на каком-то почти эротическом, сексуальном уровне, это всегда какое-то притяжение. Я хочу показать, что игра в шахматы – это очень интересно, это такое необъяснимое взаимодействие!.. Я просто очень люблю играть в шахматы, поэтому для меня это что-то большее, это совсем искусство.

М.МАРИН: Я тоже могу сказать как любитель живописи, что мне многие картины нравятся именно из-за диалога позы мужчины и женщины. Какой-то диалог взглядов, жестов… Это очень красиво! Конечно, глубоко и профессионально я не понимаю, но, как Мария говорила, эта связь между позицией на доске и выражением лица, например, какой-то девушки очень видна.

Е.СУРОВ: У вас на картинах в основном всё-таки женщины, причём очень обаятельные и привлекательные. Из чего я делаю вывод, что эти картины предназначены в основном всё-таки для мужчин.

М.ЮГИНА: Я бы так не сказала. Например, у нас есть одна заказчица, которая имеет около семи моих картин, и на всех – женщины. Ей просто нравится…

М.МАРИН: Это как раз та моя старая подруга, которая купила нашу первую картину.

М.ЮГИНА: Да, она говорит, например: «Такая симпатичная брюнетка, я тоже раньше была брюнеткой, поэтому эта картина, наверное, про меня, и я хочу такую картину». Но на самом деле (простите сразу же меня!), мне кажется, что женщины всё-таки чуть-чуть поинтереснее и посимпатичнее мужчин – я имею в виду, для изображения на картинах. И тема женщин для картин более интереснее.

Е.СУРОВ: Они в принципе симпатичнее мужчин, я с вами абсолютно согласен.

М.ЮГИНА: Вот! Поэтому мне самой интереснее рисовать женщин. Хочется сделать их такими красивыми, такими, какими они мне нравятся, какими мы привыкли их видеть в фильмах. Чтобы была такая классическая женская красота, в платьях. Я очень люблю платья и хочу донести эту любовь через картины. Платья, шляпки, мужчины в костюмах, с усами… Чтобы это было так изящно, чтобы было классическое понимание красоты, и женской в том числе.

Е.СУРОВ: Кто ваш идеал женской красоты?

М.ЮГИНА: Ну, если говорить о женской красоте, то мне очень нравится Софи Лорен, Моника Беллуччи, Одри Хепбёрн – то есть такие классические образцы.

Е.СУРОВ: Тут я наконец-то начинаю находить с вами общий язык и точки соприкосновения, потому что, повторюсь, в живописи я мало что понимаю.

М.ЮГИНА: Но в женщинах-то все понимают!

Е.СУРОВ: Ну, или думают, что понимают.

М.МАРИН: Здесь мы совпадаем, потому что для меня тоже и Софи Лорен, и Одри Хепбёрн – самые красивые актрисы, которые когда-либо были. Так что здесь у нас с Марией полное взаимопонимание. И это не договор, это мы независимо так думаем.

Е.СУРОВ: А теперь мне вот что интересно. Допустим, вы нарисовали картину на шахматную тему. И допустим, вы её выставляете где-то на улице. Для начала давайте посчитаем, какой процент прохожих, просто людей, вообще интересует живопись? Какой процент может в принципе заинтересоваться любой картиной?

М.ЮГИНА: Опять же, это смотря о какой стране говорить. Скажем, в Петербурге, думаю, процент интересующихся живописью людей достаточно высокий.

Е.СУРОВ: Ну примерно какой?

М.ЮГИНА: Думаю, что если выставить картину с красивой женщиной, то это будет процентов восемьдесят. Если пейзаж, то, может быть, семьдесят.

Е.СУРОВ: А теперь давайте из этого процента (довольно большого; я не ожидал, что вы назовёте такую цифру) вычленим тех, кто поймёт шахматную позицию на доске. Их же значительно меньше?

М.ЮГИНА: Да, думаю, значительно меньше.

Е.СУРОВ: Вы не боитесь, что ваши картины в итоге просто не будут понимать?

М.ЮГИНА: Во-первых, мы вращаемся, в основном, в кругу шахматистов, много ездим на турниры. Я ведь, в принципе, кроме шахматистов, ни с кем не общаюсь. Поэтому, думаю, что в моём кругу это вполне логично смотрится. Потому что пейзаж не все поймут. А шахматную картину все шахматисты поймут, если идти обратной логикой. И поскольку мы общаемся только с шахматистами, то меня поймут сто процентов людей. А с пейзажами меня поймёт не так много процентов.

Е.СУРОВ: Маша, я за других сказать не могу, кто там что видит, но я вам честно скажу: я ни на одной вашей картине ни разу не всмотрелся в позицию на доске. Для меня это не имело значение. Я не знаю, хорошо это или плохо.

М.ЮГИНА: Для меня как для художника это огромный комплимент, что вас настолько интересует само содержание картины, что, даже будучи шахматистом, вы не посмотрели на позицию. Так что огромное вам человеческое спасибо!

М.МАРИН: На одной из картин, выставленных на фейсбуке, была изображена совсем сексуальная девушка, и там тоже была какая-то позиция. Наверное, вы видели эту картину. И нашлась пара френдов, которые что-то прокомментировали по поводу именно позиции – они её узнали. Это было так смешно, потому что как раз на этой картине основной акцент делался именно на красивую девушку.

Е.СУРОВ: И всё-таки, возвращаясь к тому, о чём я спросил раньше, и вы ответили, но я всё-таки не совсем услышал ответ на свой вопрос. К примеру, вы рисуете не шахматную картину, а пейзаж. Или не пейзаж, а что угодно, только не шахматы. И у вас есть определённый замысел. Всё-таки – как мне понять ваш замысел? Я хочу понять художника.

М.ЮГИНА: Я боюсь, что это невозможно. Потому что, скажем, в пейзаже, если художник хочет особо выделить то, что ему понравилось, он делает на этом какой-то акцент. Скажем, я вижу пейзаж, вижу море, и меня больше всего привлекло какое-то отражение солнца. И если я хороший художник, то вы должны, в первую очередь, именно это и заметить. То есть на том, что мне как художнику больше всего понравилось, я и буду больше всего акцентировать ваше внимание как зрителя. Поэтому можно просто расслабиться, посмотреть на картину, и то, что вам покажется наиболее интересным, скорее всего, именно это и хотел показать вам художник. Потому что для того, чтобы написать красивый пейзаж, должно что-то зацепить. Меня, скажем, зацепило, что среди всего зелёного вдруг виден какой-то красный красивый домик. И я именно на этом акцентирую внимание. Иначе картина будет скучной, и вам как зрителю будет неинтересно её смотреть.

Е.СУРОВ: А художнику разве не хочется, чтобы зритель понял именно то, что вас зацепило? Чтобы он вас понял.

М.ЮГИНА: Так вот если я красиво нарисую, вы поймёте, и для вас это будет очевидно. Тут уже, конечно, важно мастерство – получится или не получится. Но, как правило, художник должен что-то сделать, чтобы вы поняли. Потому что, скажем, если вы вспомните картины Куинджи, то ему нравится, допустим, этот свет над Днепром, и он акцентирует его так, что вы сразу это видите. Вы не можете здесь ошибиться. Коровину, допустим, нравится букетик. И он рисует букетик, а на заднем фоне какой-то пейзаж. Но букетик-то на переднем плане! Если, скажем, на картине красивая женщина на море, то вы, конечно, в первую очередь, смотрите на красивую женщину. А потом уже обращаете внимание, что там ещё и море нарисовано – и тоже довольно красиво. Но женщина нарисована совсем хорошо! То есть вы сразу понимаете, что хотел сказать художник.

Е.СУРОВ: Может быть, я, действительно, пытаюсь слишком глубоко копать. А на самом деле во всём, что касается творчества, просто главенствует вкус и какие-то необъяснимые вещи. Иногда невозможно объяснить, почему, скажем, одна песня нравится, а другая не очень, хотя умом понимаешь, что и та, и другая неплохо написаны, что это идёт от сердца, что это не попса… Но вот кому-то нравится одно, кому-то другое. Кому-то, условно, нравится Куинджи, о котором вы упомянули… Кстати, это ведь его картину украли недавно из Третьяковки средь бела дня.

М.ЮГИНА: Да-да, я что-то читала об этом.

Е.СУРОВ: А другому – Коровин. Который, кстати, лично мне очень симпатичен.

М.ЮГИНА: Но ещё есть и логика. Если вам картина не нравится, то, скорее всего, там нарушены какие-то правила. Потому что, скажем, как в шахматах, так и в живописи есть некие правила: сочетание цветов, композиция и прочее. И если вам картина вообще не нравится, то, наверное, в ней что-то не так. Может, художник где-то упустил композицию, может, цвета скомпоновал как-то не так, может, ещё что-то. Почему нам и не нравятся картины тех, кто не учился рисовать, – там, чаще всего, столько ошибок, которые зритель, может, и не осознаёт, но подсознательно ему это не нравится. Потому что там нарушены правила.

Е.СУРОВ: Подождите. А разве не было всемирно известных художников, которые прежде всего и достигли популярности за счёт того, что выходили за рамки каких-то правил? Или я ошибаюсь?

М.ЮГИНА: Да, но, скажем, тот же Пикассо сначала совершенно нормально учился, был абсолютно классическим художником. Ранние работы и Дали, и Пикассо были совершенно классическими, они получили, можно сказать, классическое воспитание. А уже потом!.. То есть нужно сначала иметь классическое образование, всё это муштровать – и построение композиции, и цветовую гамму, и всё-всё-всё. И уже потом вы знаете, как выходить за рамки. Я думаю, что так и в шахматах. Вам нужно сначала всё выучить, а потом уже всё забыть.

М.МАРИН: Это как Корчной говорил: «Чтобы нарушать правила, нужно сначала их очень хорошо знать».

М.ЮГИНА: То же самое и здесь. Везде одно и то же – сначала ты учишь правила, учишь-учишь… А потом уже нарушаешь.

Е.СУРОВ: Мне нравится, как мои собеседники каждую свою мысль переводят на понятный шахматной аудитории язык. Чтобы все всё понимали.

А кто вам близок из художников?

М.ЮГИНА: Нравятся разные. Как я уже говорила, мне нравится Коровин, нравится Густав Климт, нравится, естественно, Мане и очень нравится Альфонс Муха. Я понимаю, что все они из разных стилей, но в каждом стиле есть что-то особенное, поэтому мне нравятся художники разных стилей.

Е.СУРОВ: А вас, Михаил, интересовала живопись до того, как вы познакомились со своей будущей женой?

М.МАРИН: Скажем так, случайно. Я несколько раз был секундантом в Вейк-ан-Зее, и там нас несколько раз водили в музеи [в Амстердаме]. По меньшей мере, в четырёх-пяти музеях я был на протяжении трёх лет, что был там секундантом. Даже когда я был в Лондоне, тоже сходил в музей. Но во время турниров у меня не так много времени. Обычно я успеваю только погулять по городу, особенно если город красивый. Так я удовлетворяю чувство прекрасного. Но так активно, систематично посещать музеи – этого нет.  Хотя мне было очень приятно побывать в голландских музеях – увидеть, например, Рембрандта, его «Ночной дозор» и многие другие картины. Но я никогда не был специалистом и систематически этим не занимался.

Е.СУРОВ: Ну а если вот так, по-честному: вам близки картины вашей супруги?

М.МАРИН: Вот те картины, которые шахматные, они прекрасны даже для такого человека с плохим вкусом к живописи, как я. Есть и другие, которые получили много положительных отзывов специалистов, и мне они тоже очень нравятся. Но шахматные картины для меня – это совсем ах! Я в восторге!

Е.СУРОВ: Вы просто теряете разум, когда их видите?

М.МАРИН: Да-да-да!

Е.СУРОВ: Вы сказали, что несколько раз были секундантом в Вейк-ан-Зее. А кому вы помогали?

М.МАРИН: Первый раз я был с Юдит Полгар в 2005 году. У неё был как раз перерыв в четырнадцать месяцев – тогда у неё появился сын Оливер, и это был её первый турнир после перерыва. Мы давно дружили с ней; ей было страшно, что её хотят убить, чтобы она не вернулась в мужской мир шахмат.

Потом, четыре-пять лет спустя я два раза был с Даниеле Вокатуро – это был мой ученик, я ему помогал стать гроссмейстером, он начинал с 2360, но потом очень быстро выполнил все гроссмейстерские баллы и стал очень близок к 2600. Потом он как-то забросил шахматы на несколько лет, но сейчас снова играет. Думаю, что сейчас его рейтинг даже за 2600. Мы остались друзьями, но контактируем не так часто. А когда мы с Вокатуро ходили по музеям, то наш менеджер Юрий Гаррет, который сейчас в ФИДЕ и ACP входит в античитерский комитет, а раньше закончил институт истории культуры, помогал нам понимать некоторые картины. Так что, наверное, это было самое яркое впечатление, когда я был тренером у итальянца.

Е.СУРОВ: А шахматное тренерство – это ваша основная деятельность?

М.МАРИН: Нет, на самом деле я – писатель. Я постоянно пишу статьи, у меня есть много DVD для ChessBase, записываю DVD и для американской компании. Я много писал книги – и как автор, и как соавтор. Думаю, что как автор я написал уже больше двенадцати книг. Хотя я уже, честно говоря, перестал их считать. Так что именно это моя основная работа.

А тренерство… Ну вот с  Вокатуро я занимался несколько лет. Был секундантом у Юдит, но, скорее, был помощником при подготовке для турнира. Мы раньше достаточно часто занимались, два-три раза в год, за неделю до турниров старались что-то анализировать. Я и с другими итальянцами работал, например, с Акселем Ромбальдони. Ему тоже помогал стать гроссмейстером. Но, скажем так, это получилось скорее случайно.

Меня также иногда приглашают прочитать лекции. Но это тоже не постоянная моя работа. Хотя, конечно, в глубине души я игрок. Любитель. Как говорится, мы все любители.

Е.СУРОВ: Но вы сейчас не играете в турнирах сами?

М.МАРИН: Как не играю? Играю! Даже последнюю свою Олимпиаду за сборную я играл не так давно - это было три года назад, в Баку. Конечно, я играю меньше, чем раньше, но не меньше, чем десять турниров в год. И это не считая турниров по быстрым шахматам и блицу. В блиц я играю достаточно много в Бухаресте, но их всерьёз не считаю, это просто развлечение. Правда, в этом году я пока ничего не играл… Хотя нет, мы же играли в Испании, в Рокетас-де-Мар. Правда, плохо сыграли. Но сейчас наступает такой период, что до ноября у нас будет один турнир в два месяца.

Е.СУРОВ: Вы меня, конечно, удивили. Я думал, вы играете немножко меньше. А как вы тогда всё это успеваете? Ведь чтобы играть, нужно ещё готовиться к партиям – тем более, когда идёт выступление за сборную. У вас довольно много работ как у шахматного автора. У вас много книг… Вы же продолжаете писать книги?

М.МАРИН: Да, как раз сейчас у меня в работе книга про голландскую защиту, ленинградский вариант, потому что Мария оттуда родом.

Е.СУРОВ: Как вы всё успеваете?

М.МАРИН: Моя мечта, чтобы я занимался, как раньше, перед каждым турниром – неделю, десять дней, две недели. И в течение этого времени я просто решаю задачи, этюды – и ничего другого! Но пока что это нереально, потому что семье нужны деньги, а мои статьи, мои книги – это моя зарплата. Но я могу выбрать свои статьи, о теории, например, - так, чтобы они были полезны и во время турнира. Правда, я уже не очень хорошо помню свой репертуар, но мне все мои статьи помогают, потому что я могу играть и то, и другое. Я часто сажусь за доску с мыслью: если я сам не знаю, что буду играть, как это сможет угадать мой противник? Так что подготовка – это просто много раз садиться на террасу с партиями Алехина или Бронштейна, или Геллера, исключительно для вдохновения и для освежения ума. Но конкретная подготовка… Иногда она бывает, это правда, но чаще всё-таки нет. Пока что сохраняю свой уровень. Конечно, было бы лучше вернуться к 2600, но для этого нужно определённое везение во время нескольких турниров.

Е.СУРОВ: Мария, а у вас не бывает этакой ностальгии по профессиональным шахматам? Говорят же, что не бывает бывших шахматистов.

М.ЮГИНА: Я профессиональным шахматистом никогда не была, хотя в детстве уделяла шахматам всё своё время, до семнадцати лет. Конечно, я люблю шахматы, люблю в них играть. Вот мы с Михаилом вместе играем, причём очень много. И тут большой плюс в том, что я далека от всех этих тренеров, которые могли бы смотреть на меня и качать головой: «Как ты могла так ходить?!». Мне сейчас хорошо. Муж меня не ругает за плохие ходы, мы спокойно и свободно играем в своё удовольствие. При этом играем достаточно много и не успеваем скучать по шахматам. Были перерывы без турниров, но это связано было с некоторыми трудностями с документами, поскольку я сейчас в Румынии, а фактически из России, нужно было менять документы, и присутствовал какой-то стресс, что мы не успели побывать на том или ином турнире. Но вот сейчас уже всё наладилось.

М.МАРИН: Да, с первого июня мы играем в Сардинии, потом в начале июля играем в Бенаске, потом в августе в двух турнирах – в Лунде и на Сицилии, потом у нас командный чемпионат Румынии, потом нас пригласили в Германию, в красивое место. Так что нам никогда не бывает скучно.

Е.СУРОВ: И из того, что вы говорите, и из того, что я вижу на фейсбуке, у меня складывается такое впечатление, что вы вообще никогда не расстаётесь. Вы что, всегда вместе?

М.ЮГИНА: Я уезжала несколько раз в Петербург – опять же, в основном, это было из-за проблем с документами. Но в принципе – да, мы всё время вместе.

Е.СУРОВ: И вам ещё не надоело?

(смеются)

М.МАРИН: Нет-нет.

М.ЮГИНА: Как это может надоесть? В принципе, мы не так много общаемся в течение дня. Наш обычный день протекает следующим образом. Я дольше сплю, Михаил готовит завтрак, потом у нас долгий-долгий завтрак, мы общаемся, а потом у нас рабочий день. Я нахожусь в гостиной, пишу картины, Михаил в кабинете пишет статьи, и так проходит целый день.

Е.СУРОВ: Да, всё-таки творческие люди – это несколько другое. Но я обращаю внимание, что у меня это уже второе интервью подряд, где обнаруживается, что в шахматной семье мужчина готовит завтрак.

М.ЮГИНА: Я творческий человек, мне трудно проснуться утром!

Е.СУРОВ: А теперь у меня вопрос к вам обоим. Из всего, что вы рассказываете, я понял, что вы очень плодотворные авторы. Михаил – шахматный писатель, у него много книг, статей, различных видео, и так далее. У Марии тоже много работ. Правильно ли я понимаю, что, выражаясь языком Макаревича, Михаил всё это делает «для денег», а Мария – «для неба»?

М.ЮГИНА: В принципе, да, можно и так сказать. Просто каждый делает то, что может и то, что хочет.

М.МАРИН: Меня мой папа так воспитал, что шахматы – это моя жизнь. Многие годы я был профессиональным игроком. Сейчас это не так легко. Призы сейчас такие же, как и тридцать лет назад. А может, даже и меньше. Правда, тогда они были в долларах, а сейчас в евро. Поэтому одними турнирами не так просто прожить. Но всё равно я работаю над тем, что мне нравится, стараюсь в книгах так всё объяснить, чтобы я сам понимал, о чём говорю. Тогда и читатель сможет это понять. Конечно, это моя работа, но я бы не сказал, что делаю это только для денег. На самом деле, я бы зарабатывал больше денег, если бы работал просто тренером, через интернет, скайп. Например, в Америке ученики за это хорошо платят. У меня есть знакомый, который занимается этим целый день и получает хорошие деньги. Но для меня это не так интересно, потому что я хочу работать в своём ритме, а если четыре или шесть учеников в день – это сколько времени нужно потратить! Но, кстати, когда у меня вдохновение, я могу работать много часов подряд, не думая о том, как мне объяснить, чтобы было красиво и понятно. Поэтому я предпочитаю такой вид деятельности, которая приносит мне удовольствие. Конечно, были и приятные периоды с учениками, например, с Вокатуро. Но не всегда получается такая взаимосвязь. С Вокатуро мы были близкие друзья, с Юдит мы друзья по-прежнему. То есть должны быть личные симпатии. Но получается так не всегда.

Е.СУРОВ: Сколько у вас всего книг?

М.МАРИН: Во-первых, две мои книги о гамбите. Потом «Легенда», - это книга, которую переводили на русский и даже на польский и румынский языки. Потом две книги «е4-е5», три о голландской – это уже восемь. И книга о защите Пирца-Уфимцева – это девять. Потом я соавтор книги с Юрием Гарретом «Любитель против гроссмейстера». Так что ещё эта. И ещё три тома у Юдит Полгар. Моей фамилии нет на обложке, но она стоит на первой странице. Мы действительно оба работали над этой книгой. Просто издатели решили, что для имиджа будет лучше, если на обложке будет стоять только её имя. Так что если мы считаем и эту книгу, то получается четырнадцать, так?

Ах да, сейчас начинает готовиться к изданию трёхтомная книга про Ласкера, и там у меня много рассказов, историй. Всё это по-немецки, потому что издательство немецкое. Основная часть моей работы в этой книге – статьи о партиях Ласкера, о его силе как шахматиста, о его стиле. Пока издали только первый том. Так что, можно сказать, у меня уже пятнадцать книг.

Е.СУРОВ: Понятно. А на каком языке вы пишете сами?

М.МАРИН: Я, в основном, пишу на английском. Раньше, когда был испанский журнал «Хаке», много писал по-испански. Пару раз для ChessBase снимал видео на английском и на немецком языках. Но в немецких журналах мне говорили, чтобы я лучше писал на английском – тогда у меня более свободный слог. Хотя мне говорили, что мой немецкий не хуже, чем у многих немецких авторов. И мне это было очень приятно, потому что это был мой первый язык после румынского. Хотя для меня все языки хороши. Каждый имеет своё очарование.

Е.СУРОВ: А дома вы на каком языке общаетесь между собой?

М.МАРИН: Большую часть времени на русском. Но бывают моменты, когда мы говорим и на румынском, и на английском, чтобы у Марии тоже была практика. Хотя для меня сейчас главный язык – это русский. Это не очень удобно, но если посчитать общее время, то на русском общаемся больше всего.

Е.СУРОВ: Перед эфиром вы мне сказали (я надеюсь, что не раскрою большого секрета), что у вас сегодня было двухчасовое занятие по русскому языку. Это так?

М.МАРИН: Да-да, это школа Шувалова.

Е.СУРОВ: А, то есть вы используете ещё какого-то автора? Я думал, что вы только между собой тренируетесь общаться по-русски.

М.ЮГИНА: Нет-нет, это просто был гость в эфире. Мы показали две партии, потом была игра live. То есть это просто был гость на канале в YouTube.

М.МАРИН: Мы обсудили на канале широкий круг вопросов, и это было очень приятно.

Е.СУРОВ: Я вас понял. Мария, помимо того, что вы художница, вы же вообще творческий человек. Я прямо это чувствую! Я вас никогда не видел живьём, но судя по фотографиям, вы очень творческая личность.

М.ЮГИНА: Совсем!

Е.СУРОВ: Что вас ещё привлекает? Актёрство, может быть? В вас чувствуется некая актёрская составляющая.

М.ЮГИНА: Я боюсь, что актёрство совершенно не моё, потому что были эксперименты ещё в институте, когда нам надо было по листочку читать текст с новостями, и поверьте, я с этим совсем не справилась. Поэтому актёрство – нет. Но я занималась бразильским боевым искусством капоэйра – это что-то среднее между танцем и единоборствами. То есть у меня был уклон больше в спортивную сторону.

М.МАРИН: У неё даже есть пояс!

М.ЮГИНА: Да, у меня зелёный пояс по капоэйре.

Е.СУРОВ: Ничего себе!

М.ЮГИНА: Но это так, несерьёзно, это было всего пару-тройку лет. Я больше люблю нормальные боевые искусства, а это было больше как спорт, что-то красивое, что-то особенное.

В принципе, я ещё могу аккомпанировать на гитаре. Хотя когда я пою, это совсем ужасно слушается. Но я даже учила одного из своих шахматных учеников играть на гитаре – он меня попросил. И сейчас он поёт и играет лучше, чем я. Я сама не умею, но прекрасно учу. Так что мои творческие наклонности ушли куда-то в спорт. Музыку тоже люблю, но, к сожалению, совершенно не обладаю талантом.

Е.СУРОВ: Я опять же сужу по вашим фотографиям, что вы не только сами поддерживаете себя в прекрасной форме, но и мужа заставляете?

М.МАРИН: Это не совсем так. Потому что я начал систематически заниматься спортом тринадцать лет назад. Фитнес, плавание были в моей жизни и до этого.

Е.СУРОВ: Маша, вы сказали, что вы общаетесь, в основном, с шахматистами в их шахматном кругу. А вас как творческую личность не расстраивает тот факт, что среди шахматистов вообще довольно мало творческих людей? Если под словом «творчество» понимать не только шахматы.

М.ЮГИНА: Мне интересны абсолютны все люди. И в первую очередь  интересен человек как человек. Творческий или нет – это абсолютно неважно. Кстати, среди художников довольно мало, скажем так, «нормальных» людей. Особенно если эти художники – молодые девушки. Они все такие слишком нездешние, все такие индивидуальные и так далее. Поэтому я просто люблю общаться со всеми людьми. Мне это приятно, и мне неважно, чем человек занимается, творческая он личность или обычный бухгалтер.

Е.СУРОВ: Тогда у меня к вам вопрос как к тому, кому интересен человек сам по себе. Вот вы вращаетесь и в шахматной среде, и в среде художников. В какой среде более неприятные люди?

М.ЮГИНА: Я не могу так ставить вопрос и думаю, что это даже не совсем корректно – говорить о том, кто более неприятный.

Е.СУРОВ: Тогда скажите, кто более приятный.

М.ЮГИНА: Скажем так, за то время, что я общаюсь с художниками, я нашла тех людей, с которыми мне только приятно общаться. Поэтому с неприятными я просто не общаюсь. Среди шахматистов то же самое – если мне человек неприятен, я к нему просто не подойду и не буду с ним общаться. Поэтому у меня такого разделения нет. Просто, в принципе, если мне человек неприятен, я не буду с ним говорить. Так что меня окружают только приятные люди, с которыми мне приятно общаться. Может быть, я всё вижу как-то слишком в розовом цвете, но я просто не общаюсь с теми, с кем не хочу.

Е.СУРОВ: Я чуть-чуть поправлю: это не вас окружают приятные люди, это вы окружаете себя приятными людьми.

М.ЮГИНА: Мы находим друг друга!

Е.СУРОВ: Очевидно, что вы оба сейчас следите за шахматными турнирами, новостями, событиями. Что вас сейчас волнует в шахматном мире, что беспокоит? Какие вопросы вас больше затрагивают? Это вопрос к вам обоим.

М.ЮГИНА: Пожалуй, для меня самый интересный вопрос: сколько Карлсен продержится на первом месте, сколько он ещё выдержит? Это так интересно!

М.МАРИН: Я думаю, что мы сейчас довольно далеко от самого высокого уровня. Поэтому переживать по поводу того, что там случится – нет, такого нет.

Да, многие говорят, что Карлсен – это такой парадокс, загадка. Но интересно, что он продолжает играть всё лучше и лучше – исключая матчи на первенство мира. Многие говорят, что в матчах он так играет, потому что знает, что у него самые высокие шансы в быстрых шахматах. Но я думаю, что это только часть истины. Были такие чемпионы, как Алехин, Карпов, Каспаров – они не только матчи выигрывали, но и было очевидно, что они – самые сильные. Но были и такие, как, скажем, Ботвинник. Он был с двумя перерывами чемпионом мира четыре раза в течение пятнадцати лет. Когда-то он играл очень сильно во всех турнирах, но потом стал специалистом именно в матчах, а в турнирах играл уже не так много. И думаю, что его успехи в турнирах были не такими, чтобы о нём можно было сказать: да, это самый сильный игрок на данный момент. Но в матчах он так и сохранял звание.

У Карлсена наоборот. Обычно для того, чтобы продолжать быть чемпионом мира, нужно обязательно лучше всех играть в матчах. Но Карлсен уже на протяжении почти десяти лет выигрывает много турниров. А вот чтобы сохранять звание чемпиона мира, нужно выигрывать матчи раз в два года. И это ограниченное число партий никак не выражает его заслуг в этот двухлетний период. Фактически он зависит от этих малочисленных партий. Думаю, что поэтому у него в матчах какой-то стресс. Если бы он, наоборот, был не так убедителен в турнирах, но хорошо бы играл в матчах, то для шахмат это было бы лучше. Потому что он два года хорошо играет, а потом бывают кризисы, как раз во время матчей. Может быть, самое лучшее, что может с ним случиться, - это потеря звания. Потому что тогда ему надо будет ещё сильнее играть. В этом парадокс. Раньше такого не было, потому что и Карпов, и Каспаров не могли играть в состоянии стресса, им надо было играть длинные матчи, 24 партии. Но сейчас очень важны такие мелочи, как деньги.

Е.СУРОВ: Если Карлсен потеряет титул, у него полностью изменится бизнес. Потому что сейчас его титул – это, в том числе, и большой бизнес.

М.МАРИН: Да, я знал про одного чемпиона мира, который так зацепился за своё звание. Скажем, один миллионер пригласил его к себе на ужин, они ели креветки, играли блиц, и он зарабатывал себе этим тридцать тысяч евро. Конечно, такое можно только чемпиону мира. И, конечно, это хороший бизнес. Но я всё равно думаю, что если ты достиг такого уровня, то уже можно играть просто ради своего удовольствия, даже во время матча. Но Карлсен, кстати, играет как раз в удовольствие. Может быть, он даже не так хорошо знает другую жизнь, как шахматы. Но он почему-то не сохраняет свежесть во время матчей. Зачем держаться за звание? Потерял его – окей, возвращай.

Е.СУРОВ: Я понял – больше всего вам обоим интересен феномен Карлсена в шахматном мире. Впрочем, вас можно понять.

М.МАРИН: Во время турнира претендентов были и другие игроки, за которых мы болели. Например, моим главным фаворитом был Крамник. В хорошей форме, я думаю, он мог бы разгромить Карлсена. Но с ним что-то случилось. Уже начиная с Вейк-ан-Зее, который был чуть раньше.

Потом Мамедъяров. Но Мамедъяров играет так сумасшедше! Он ведь стал вторым в мире по рейтингу. И в турнире претендентов он выиграл две партии, а потом начал делать ничьи. Это неправильно. Он был неискренен, как-то изменил себе. Ничья, ничья… Потом проиграл.

Грищук мне тоже очень нравится. Он очень глубокий, но из-за этого часто попадает в цейтноты.

А с Крамником понятно, что случилось. Он слишком много хотел, но у него не хватило сил. Мамедъяров – это было чистое разочарование, потому что он даже не попытался выиграть. Выиграл две партии и дальше ждал, что всё хорошее само придёт.

Е.СУРОВ: А вы, Мария, кому симпатизируете в шахматном мире?

М.ЮГИНА: Мне нравится игра Мамедъярова, если мы сейчас говорим про самый высокий уровень. Конечно, его игра совершенно потрясающая! Но после того, как я увидела 600 или 900 партий Карлсена подряд за несколько дней…

М.МАРИН: Я писал статьи про Карлсена, и мне нужны были его партии. И она их смотрела, чтобы найти самые интересные.

Е.СУРОВ: Вы перебрали его партии за сколько-то лет, да?

М.ЮГИНА: Я посмотрела 600, кажется, партий, причём посмотрела их все по три раза. Конечно, смотрела очень быстро, но да, что-то в нём такое абсолютно интересное есть. Пока не могу понять, что.

Е.СУРОВ: Согласитесь, это то, о чём я примерно в начале разговора и говорил: ведь есть же что-то, что кто-то умеет делать так, как не умеет больше никто. Может быть, это оно и есть, что вас зацепило?

М.ЮГИНА: Может быть. Но вот Мамедъяров мне тоже нравится! Думаю, что если бы я посмотрела также форсировано все его партии… Хотя так и было, я как-то смотрела достаточно много партий Мамедъярова. Как раз, когда я смотрю много партий одного шахматиста с интересным стилем, я просто влюбляюсь в этот стиль, это неизбежно. Конечно, если это не какой-нибудь сугубо защищающийся стиль – такой стиль я вообще не люблю, если честно. Но если это стиль какой-то атакующий и оригинальный, то невозможно в него не влюбиться.

М.МАРИН: Я когда-то открыл для себя Штейна и Таля. И у меня тоже был такой «год Штейна» или «год Таля», когда я старался играть, как они. А так у меня нет любимого игрока. Может быть, Фишер для меня самый великий, но есть и много других шахматистов, у которых я учился – и Ботвинник, и Алехин, тот же Ласкер. Раньше я уже говорил про Геллера, Бронштейна. Геллер очень глубокий, но он, как Грищук, тратил слишком много времени на поиски истины. Фишер слишком рано бросил шахматы, поэтому для меня он был кумиром в довольно раннем возрасте, когда выиграл у Спасского. Но мой кумир на протяжении всей жизни – это Корчной. Я с ним и играл, и разговаривал. Он совсем особенный! Всю жизнь изобретал что-то новое в шахматах, даже когда ему было за восемьдесят.

Е.СУРОВ: Вы имеете в виду, что он ваш кумир только как шахматист, когда вы смотрите его партии? Или же вас вся его человеческая, его жизненная история тоже не оставляет равнодушным?

М.МАРИН: Как шахматист – это точно. А как человек… У нас с ним даже был неприятный инцидент во время партии. Но потом всё стало хорошо.

Е.СУРОВ: Неужели он вам сказал что-то неприятное после партии?

М.ЮГИНА: Не после, а во время. Это было очень интересно. Он разыграл совсем оригинальный дебют, у него была хорошая позиция, но как-то он не развил инициативу. И вот – эндшпиль, у меня два слона, у него конь и слон. И это было такое необычное совпадение, потому что я как-то давно писал статью про партию Корчного, где он играл двумя слонами. И я был как-то очень горд тем, что вот сейчас могу попытаться выиграть у него точно таким же способом, каким выиграл он в тех партиях, которые я когда-то разбирал. Но я допустил неточность и позволил ему разменять ладьи. Я не понимал, что это уже ничья. Он взял ладью и сказал: «I offer a draw». Я сначала сказал: «I would like to think» («Я хочу подумать»). Я ждал минуту, делая вид, что думаю, но на самом деле мне надо было взять ладью и играть, потому что у меня позиция уже была лучше. И потом я сказал: «I would like to play» («Я хочу продолжить играть»). Он меня спросил: «You would like to play?» («Вы хотите продолжить играть?») - со всеми этими своими гримасами. Я говорю: вот, да.  Тогда он говорит (на английском): «Но тогда тебе надо было сразу сообщить мне об этом! Это против правил ФИДЕ!». Я думаю, что изначально он подумал: кто ты такой, какой-то Марин, чтобы отказаться от ничьей со мной?! «Chess is my life», как он часто говорит. Но потом он понял, что этот разговор нельзя продолжать в таком тоне, потому что я тоже человек, как и он. Пусть не такой знаменитый, но всё равно человек. И дальше он делал вид, что он глухой. На самом деле, он такое проделывал неоднократно на протяжении всей карьеры. Но тогда он ответил моими же словами, передразнил: «I’d like to play» - «You’d like to play?». Так что он был совсем не глухой тогда!

Потом к нам подходил судья, партия продолжилась. И после сорокового хода он думает сорок минут и делает очень ответственный ход. Я тоже подумал сорок минут и понял, что у меня шансов на выигрыш нет. Я ответил и предложил ничью. Он сразу продолжил играть, ничего не сказав. Сейчас я понимаю: он меня слышал, это ясно. Но он хотел сделать вид, что он глухой. Его позиция оставалось неприятной, а он не такой молодой, к тому же, наверное, голодный, а завтра нам играть утром. Но он хочет мне доказать две вещи: что он глухой, и что ему не надо, чтобы я ему предложил ничью – он сам может сделать её со мной.

Всё хорошо, но я тоже был голодный, и у меня тоже была партия завтра утром. Как быть? Второй раз предложить ничью уже нельзя. Я мог бы выиграть пешку, оставаясь с разноцветом – ничейная позиция, но тогда он посмотрел бы на меня с немым вопросом: «чего ты хочешь?». И тогда я нашёл повторение ходов. Потом сказал ему, что предложил ничью. Он: «Я не слышал». Ну, потом вечером мы пили вино…

Е.СУРОВ: А, всё-таки вы помирились, если так можно сказать?

М.МАРИН: Да-да-да. Но тогда было такое напряжение! У него была такая сила! Он хотел показать, что он невоспитанный и что он может сам сделать со мной ничью. И что он – даже голодный и немолодой – может запросто играть неприятную позицию, пусть даже ничейную.

Е.СУРОВ: А в каком году это было?

М.МАРИН: Турнир в Реджо-Эмилии я играл два раза. С Корчным играл в первый приезд. Этот турнир играется в конце декабря, захватывая Новый год, поэтому я думаю, что это был конец декабря 2008 года. А во второй раз его на турнире уже не было.
К Корчному как к человеку я отношусь довольно неоднозначно. Но думаю, что из всех шахматных комментаторов и авторов книг он самый интересный, самый искренний и желающий всё подробно и досконально объяснить. Я сейчас говорю не только про варианты, но и вообще про его мысли. Я читал разные ежегодники 50-60-х годов, там он часто комментировал. И даже такие старые по времени комментарии были интересные, философские, глубокие. Ну и потом в своих книгах «Мои 55 побед белыми» и «Мои 55 побед чёрными» он много комментировал свои партии. Мне очень нравились эти его разборы. Правда, есть много моих любимых партий Корчного, которые не вошли в книги. Но всё равно в плане комментирования и рассуждений он мне очень нравится.

Е.СУРОВ: Спасибо за интересный рассказ! Но я бы хотел ещё раз вернуться к нашим дням. По-моему, буквально вчера я увидел у вас в фейсбуке фотографию – вы были в театре. Кстати, может быть, опять открою небольшую тайну: когда мы договаривались об интервью, у нас непросто шли переговоры, потому что у вашей семьи сейчас такой плотный театральный сезон. Вы часто бываете на спектаклях, операх.

М.МАРИН: На самом деле, в последнее время мы как-то не успевали, но сейчас решили, что надо точно посетить театр.

М.ЮГИНА: Михаил больше предпочитает оперу, а я больше люблю балет. Но билеты у нас были на определённые спектакли, сегодня мы ходили на «Дон Карлос», а завтра у нас билеты на «Фигаро».

Е.СУРОВ: И вот как раз на фото я увидел, что на «Дон Карлос» вы ходили с шахматисткой, которая тоже довольно известна в шахматном мире – Михаэлой Санду.

М.МАРИН: Да, она восхищается Марией, и вообще мы друзья.

Е.СУРОВ: Но я у вас хочу спросить: что вы думаете по поводу той истории 2015 года, когда Михаэла попала под подозрение на чемпионате Европы?

М.МАРИН: Я не хочу говорить про действия организаторов и других игроков. Но я думаю, что она вряд ли что-то делала противозаконное. Там было очевидно, что её соперницы просто зевали. Даже после того, как начался этот скандал, например, Стефанова её совсем переиграла сначала, но потом потеряла ферзя. Что тут можно поделать? Есть такие моменты, когда тебе очень везёт. Я помню, например, мой первый зональный турнир. Это был круговик, там были два четыре игрока по две группы. Там было два гроссмейстера, несколько международных мастеров, а я был единственным мастером ФИДЕ – самым слабым игроком из всех. И вроде я как-то не так хорошо играл, но так получилось, что обыграл Кирила Георгиева, который тогда был вообще звезда, входил в двадцатку лучших шахматистов мира. И потом как-то так получилось, что я был единственным из своей группы, кто вышел в межзональный Это было неожиданно для меня и для многих, даже по качеству партий. Но вот такая у меня была история.

Я знаю, что Михаэла до того чемпионата Европы начала заниматься партиями Ботвинника. Она купила его трёхтомник на английском языке. Этого не было очень видно в её партиях, она играла так же, как и раньше, достаточно несистематично. Сейчас она играет более позиционно, но тогда играла очень опасно тактически. Просто ей тогда повезло.

Е.СУРОВ: Вы с ней когда-нибудь говорили об этой истории?

М.МАРИН: Конечно, говорили. Для неё это был настоящий шок, и она два или три года после этого вообще не могла нормально играть в шахматы. Может быть, это и неправильно, потому что шахматист должен быть сильнее и выше подобных вещей. Но я даже не знаю, что бы делал я, если бы вдруг подобное случилось со мной. Так что, конечно, ей было очень неприятно. Конечно, уверенность никогда не может быть полной, но я думаю, что она не делала ничего неправильного.

Е.СУРОВ: Мария, вы ещё на связи?

М.ЮГИНА: Всегда здесь!

Е.СУРОВ: Мы скоро будем заканчивать, потому что, как ни странно, в эфире мы уже полтора часа. Но для меня они пролетели как пара минут.

М.МАРИН: Для нас тоже.

Е.СУРОВ: Я хочу у вас спросить, какие у вас ещё пока не реализованные творческие задумки, планы?

М.ЮГИНА: Общие творческие? Или конкретно шахматы и живопись?

Е.СУРОВ:  Нет-нет, прежде всего живопись. Но, может быть, и шахматные тоже.

М.ЮГИНА: По живописи – у нас будет выставка в Швеции летом, в городе Лунд. Организатор сам предложил устроить выставку, чтобы это было всё красиво, чтобы были не только турниры, но и живопись. И к этому мероприятию нужно будет очень хорошо подготовиться. Сейчас ещё имеем несколько заказов на портреты шахматистов – естественно, в стиле кубизма.

А что касается шахмат, то меня как шахматиста в душе не покидает надежда на то, что я всё-таки выполню норму международного мастера.

Так что сейчас хочется плотно работать во всех направлениях. Поэтому времени на отдых и на ту же оперу у нас остаётся очень мало. А что касается шахматного звания, то мне просто так интересно – получится или нет?!

Е.СУРОВ: А зачем оно вам нужно? Просто из интереса? Поверить в себя, сможете или нет?

М.ЮГИНА: Во-первых, если я играю в шахматы – а я играю в шахматы, и много,  участвую в турнирах, - то должна быть какая-то цель. Нельзя же прийти просто так. Тогда ничего не получится. Нужно же что-то хотеть. Как и в живописи – когда сажусь рисовать, я хочу получить результат, какую-то картину. А если я сяду и ничего не буду хотеть, то где взять вдохновение и энергию? В шахматах то же самое. Я что-то умею, но хочу совершенствоваться, потому что стоять на одном месте – это как-то несерьёзно. Надо к чему-то стремиться. Мне кажется, что это естественно.

Е.СУРОВ: Из известных шахматных лиц на ваших картинах я недавно увидел Элизабет Петц. По-моему, очень удачная работа, мне понравилась.

Е.СУРОВ: Но больше я никого не знаю. А кого бы вы ещё хотели изобразить? Кто из шахматистов у вас потенциальный клиент, если можно так выразиться?

М.МАРИН: У Марии ещё есть картина с Карлсеном и с датским судьёй.

Е.СУРОВ: Наверное, я не видел или просто забыл.

М.МАРИН: И будет ещё картина с Карлсеном и его другом-организатором. Но она пока в работе.

Е.СУРОВ: То есть всё-таки Карлсен.

М.ЮГИНА: Просто заказывают его портреты. И у Карлсена лицо какое-то особенное, нет особых проблем, чтобы его нарисовать. Помню, когда я рисовала карандашом скетчи со всеми восемью претендентами, мне особо сложно было рисовать Карякина. Вот он у меня не пошёл так не пошёл! Я переделывала его, наверное, раз десять. Ну никак – и всё! А все остальные – нормально, аккуратненько. А с Карякиным у меня не сложилось художественное отношение.

М.МАРИН: Как иногда и со мной.

М.ЮГИНА: Да, есть ещё двойной портрет «Якоб Огард анализирует партию с Михаилом Мариным».

М.МАРИН: Это он заказал.

Е.СУРОВ: В фотографии и в телевидении даже есть такое выражение «любит камера». Кого-то камера любит, кого-то нет. Кто-то всегда получается красиво и ярко, а кто-то почти никогда. Кого-то очень трудно заснять так, чтобы было привлекательно. А в живописи то же самое? Это то, о чём вы говорите?

М.ЮГИНА: Просто есть какие-то сложные лица. Допустим, у той же Элизабет Петц особенные глаза, их хочется рисовать, у неё очень интересное строение лица – есть какие-то черты, которые сразу выделяют, что это именно она, именно её выражение лица.

Однажды и мне пришлось позировать. Я была у своего учителя по живописи. Я его попросила о каком-то одолжении, а он сказал: «Вот, я тебе делаю это одолжение, а ты нам всем позируешь на портрет». Я позировала четыре часа, у меня ужасно затекла шея! Но меня рисовали несколько художников – профессиональных портретистов, – и получилось только у одного. То есть моё лицо тоже абсолютно такое, что его очень сложно нарисовать так, чтобы я была я.

Конечно, те портреты, которые получились, я сразу забрала себе, сказала, что это мне подарок, и они сейчас лежат дома. Но в принципе, моё лицо рисовать очень трудно, хотя вроде в нём ничего особенного нет. Наверное, это потому, что у меня, как всегда, интенсивная мимика, и очень сложно уловить что-то особенное.

Е.СУРОВ: А вот из женщин в шахматах, кроме Петц, кого бы вы ещё выделили? На кого вы обращаете внимание? Чьи черты лица вам особенно интересны?

М.ЮГИНА: На самом деле, достаточно интересное лицо у Хоу Ифань. Юдит Полгар тоже, у неё довольно понятное сильное выражение лица, которое очень притягивает.

М.МАРИН: Но они обе не играют.

М.ЮГИНА: Да, они обе не играют. Я женщин не так хорошо знаю, потому что я больше люблю следить за мужскими шахматами. А из женщин… Костенюк тоже ничего, но мне сложно что-то сказать, потому что я не так много видела её. Да, ещё интересное лицо у помощницы Юдит – Анны Рудольф. Она тоже очень интересный персонаж, я её видела лично. Видимо, мне проще говорить о тех, кого я знаю лично. Мне как-то яснее, как они выглядят, я вижу их мимику. И потом, если я человека узнаю ближе, мне и приятнее его рисовать. Он мне как-то понятнее, я узнаю его душу, и тогда мне яснее, как его нарисовать.

А так я остальных женщин знаю только по фотографиям, лично не встречалась, поэтому мне трудно судить.

Е.СУРОВ: Мария, у меня к вам последний вопрос. И даже не совсем вопрос. Вы знаете, у нас сейчас, в принципе, идёт радиоэфир, несмотря на то, что параллельно идёт картинка, где я показал несколько ваших работ. А по радио вообще сложно показать живопись. Но по радио можно услышать голос человека, что мы и делали на протяжении полутора часов. И вы сказали, что вы ещё и поёте. Может быть, вы нам что-то споёте напоследок? Хоть чуть-чуть!

М.ЮГИНА: Я же сразу сказала, что как только я начинаю петь, всем становится плохо.

Е.СУРОВ: Ну сделайте нам плохо на ночь, чтобы мы не спали!

М.ЮГИНА: Я могу вам предложить более интересный вариант: мой муж прекрасно поёт на итальянском. Поэтому давайте сделаем такую маленькую рокировочку, и я поставлю под удар своего мужа. Можно, я так сделаю? Как блондинка.

Е.СУРОВ: Если вы привыкли подставлять под удар своего мужа, то я с интересом послушаю и его тоже.

М.ЮГИНА: Спасибо!

Е.СУРОВ: А у него мы даже не спрашиваем.

М.МАРИН: Конечно, это всё очень неправда, что Мария говорила. Ну что же…  «Vide‘o mare quant’e bello»?

М.ЮГИНА: Да!

М.МАРИН: Но это будет очень смешно! Я предупреждаю.

Е.СУРОВ: Мы слушаем внимательно.

М.МАРИН (напевает песню Робертино Лоретти «Вернись в Сорренто»): 

Vide’o mare quant’e bello!
Spira tanta sentimento...
Comme tu, a chi tiene mente,
Ca, scetato, o faje sunna!

Ma nun mme lassa,
Nun darme stu turmiento...
Torna a Surriento:
Famme campa!

На самом деле, это неаполитанская песня. Но я знаю только две строфы. Потому что я как-то не очень хотел учить дальше.

Е.СУРОВ (аплодирует): Поддержите меня аплодисментами.

Спасибо вам обоим! Приятно было с вами побеседовать. Я желаю вам развиваться творчески, и чтобы вы ещё рассказали у нас в эфире о том, что нового вы нарисовали, сочинили, написали и спели.

М.МАРИН: А вы меня не спросили, какое у меня самое большое желание в будущем.

Е.СУРОВ: Чувствую, что это как-то связано с женщиной.

М.МАРИН: Если совсем честно и откровенно, то я хотел бы научить нашу кошку Фортуну понимать слово «нельзя!». Тогда у нас было бы совсем другое качество жизни, и наша жизнь стала бы идеальной. А так у нас в остальном всё хорошо!

Е.СУРОВ: Иными словами, жена вас уже понимает достаточно хорошо, теперь осталось, чтобы понимала кошка. Тогда на этом мы и расстанемся, я желаю вам исполнения именно этого желания!

М.МАРИН: Спасибо!

М.ЮГИНА: Спасибо огромное! И всего доброго!

Е.СУРОВ: Спасибо вам за эфир!


  


Смотрите также...

  • Длительность: 2 мин. 38 сек.

    Е.СУРОВ: Шахрияр Мамедъяров, победитель турнира по блицу в Сочи. Сложно было победить?

    Ш.МАМЕДЪЯРОВ: Вы знаете, после первого дня я думал, что все будет не так сложно, потому что играл интересно. Думаю, что сегодня я играл лучше, чем вчера, как ни странно.

    Е.СУРОВ: Правда?

  • Е.СУРОВ: Владимир Крамник здесь, в Ханты-Мансийске, как и все остальные гроссмейстеры. Скажите, Владимир, сейчас многие шахматисты пользуются Твиттером, Фейсбуком, и благодаря этому мы кое-что знаем о них: как они готовились к турниру, где они были (один тут, другой там), кто когда приехал. А о вас мы не знаем ничего. Вы можете, не раскрывая больших секретов, все же рассказать, когда вы приехали, как и где готовились к турниру?

  • Е.СУРОВ: 21.04 московское время, прямой эфир Chess-News. Вот мы наконец дождались – на прямой связи Легница, наш корреспондент Мария Боярд и гроссмейстер из Украины – уже второй гроссмейстер из Украины на сегодня – Александр Арещенко, который завершил свою партию. Александр, слышно ли нас?

    А.АРЕЩЕНКО: Да, добрый вечер!

    Е.СУРОВ: Добрый вечер. Правильно ли я понимаю, что ваша партия на первой доске с Романовым завершилась вничью?

  • Е.СУРОВ: Мы на открытии «Аэрофлота», которое уже закончилось. Алиса Галлямова, которая будет играть в «Аэрофлоте», рядом со мной. Алиса, вы теперь перешли на быстрые шахматы и блиц?

    А.ГАЛЛЯМОВА: Пока на быстрые. Во-первых, это отнимает не столько энергии, не так много дней, поэтому это интересно. Я решила приехать поиграть, увидеть знакомых, пообщаться. 

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, мы в поселке Новханы, что близко к Баку, на фестивале «Баку-опен». Вместе со мной – рейтинг-фаворит фестиваля Шахрияр Мамедъяров, который, впрочем, пока что держится в тени.

    Ш.МАМЕДЪЯРОВ: Да. Как ни странно, турнир сложился не самым удачным образом.

  • Запись интервью: 23.01.2016, 16.00 Мск
    Длительность - 10 минут

    Е.СУРОВ: Юдит, здравствуйте! Очень приятно видеть вас здесь, в Вейк-ан-Зее. Вы сказали, что испытываете ностальгию. А сколько раз всего вы играли здесь?

    Ю.ПОЛГАР: Я играла здесь шесть раз. Первый раз - в группе В, а потом пять раз – в группе А.

    Е.СУРОВ: И какое у вас здесь было самое большое достижение, наилучший результат?

  • Е.СУРОВ: Мы снова на Мемориале Таля, я Евгений Суров, рядом со мной, наконец-то, Алексей Широв. С победой вас!

    А.ШИРОВ: Спасибо.

    Е.СУРОВ: Ваши ощущения. Простите за такой банальный вопрос, но первая победа в турнире…

  • Е.СУРОВ: Владимир Крамник, матч окончен. Когда только стало известно, что матч состоится, вы говорили о том, что вы его прежде всего рассматриваете как тренировку к турниру претендентов. Но так получилось, что турнир теперь уже будет относительно нескоро - через год. Что вы сейчас думаете о матче именно как об этапе подготовки к чему-то?

  • Запись прямого эфира: 06.05.2013, 20.20

    Е.СУРОВ: 20.19 московское время, прямой эфир Chess-News, всем добрый вечер. У нас довольно-таки неожиданное включение из Легницы, с чемпионата Европы, где работает наш корреспондент Мария Боярд, и рядом с ней сейчас один из участников и фаворитов – Павел Эльянов, который выиграл сегодня и во втором туре. Приветствую и Марию, и Павла!

    П.ЭЛЬЯНОВ: Здравствуйте, Евгений!

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте», вместе со мной победитель еще не «Аэрофлота», а «Moscow open» Борис Грачев. Борис, не слишком ли – два таких сильных турнира подряд играть?