"Кто я без журнала?"

Четверг, 20.10.2016 17:55

Он позвонил в июне 1996 года, просил приехать в Москву на шестидесятилетие, перечислял приглашенных, одно имя звучало громче другого. Я отнекивался, говорил, что никак не получается.

«Ну, тогда напиши хоть что-нибудь, тут решили к юбилею газету какую-то выпустить. Фотографии старые раскопали, шаржи, тексты готовятся...»

Обещал приехать в 2000-м. Тогда эта цифра казалась магической, а время проглотило и эту дату, не поперхнувшись. В 2000 году ему должно было исполниться шестьдесят четыре.

Вспомнив его рассказы о старых московских переулках, послал факсом.

Это факт – его не перепишешь,
Но ничуть мне прошлого не жаль,
Зная, что когда-то по Армянскому
Бегал мальчик – маленький Рошаль.
И когда годами он догонит
Свой журнал всё так же, на бегу,
Я приду роскошным юбилеем
В близком и двухтысячном году.

Не уверен, приехал ли именно тогда, но в послеперестроечной Москве бывал регулярно и всегда заходил к нему на Воздвиженку и на Гоголевский. В последние годы в кабинете главного редактора стоял огромный красного дерева стол в форме буквы «Т», достойно смотревшийся бы и в каком-нибудь офисе на Манхеттене.

Я сидел за этим столом, случалось и часами, и нашу беседу постоянно прерывали телефонные звонки, сотрудники журнала, оказавшиеся проездом в Москве шахматисты, какие-то просители.

«Это – гроссмейстер Сосонко из Амстердама», – представлял меня Алик, подчеркивая интонацией место моего проживания.

«Нет, ты скажи, что ты хочешь. Просто чаю? Или чего-нибудь покрепче?» И его отдающий распоряжение баритон, усиленный громкоговорителем, раздавался в отсеках и рубках редакции.


Анатолий Быховский, Александр Рошаль, Генна Сосонко (Москва, ЦШК, конец девяностых годов)


* * *

Не помню точно дату нашего знакомства, но в 1964 году в Севастополе, где игралось первенство «Буревестника», мы были уже знакомы. Алику не было и тридцати, но этот турнир стал для него одним из последних. Мастерское звание он получил, выиграв матч у Юрия Гусева, строгого экзаменатора, но карьера Рошаля как игрока длилась недолго: мало того, что его шахматный кругозор был довольно ограничен, очень впечатлительный, он совсем не держал удар и нередко разваливался после первого поражения.

Бóльших успехов Рошаль добился на тренерском поприще, став самым молодым заслуженным тренером России. Для этого, правда, были необходимы не только тренерские данные, но и страстное желание обрести это звание, собрать все нужные бумаги, протолкнуть дело в Спорткомитете.

Но тренером Рошаль был настоящим. Так, у него занимались Марик Дворецкий и Сережа Макарычев. Да и другие, не добившиеся таких успехов, до сих пор помнят молодого, красивого наставника, с хорошо поставленной речью и бьющей через край энергией. Главным достоинством Рошаля-тренера была способность подойти к каждому индивидуально, найти верные слова, внушить уверенность в себе, создать настроение, поднять боевой дух.

Борис Гулько, не раз выезжавший с Александром Борисовичем на юношеские соревнования, вспоминает, что именно это отличало его от многих московских тренеров, даже если те превосходили Рошаля в чисто шахматном плане.

В 1973 году он приехал в Голландию с Сережей Макарычевым на юношеское первенство Европы (которое Сергей и выиграл).

«У тебя сколько туфель на “платформе”? – спросил, увидев меня в Гронингене. И, не дожидаясь ответа, выпалил с гордостью: «А у меня три пары!»

Тогда же в Гронингене питался захваченными из дома консервами и твердокопченой колбасой. Помню и шарик мороженого, принесенный его подопечным из ресторана (участников соревнования организаторы обеспечивали питанием). Тратить валюту на еду было в глазах выезжавших за границу из Советского Союза преступлением, и Алик, конечно, не был исключением из правил.

«Ты не можешь позвонить Эйве, – просил он таким тоном, как будто и не просил вовсе, – чтобы он организовал мне какой-нибудь сеанс, хотя бы гульденов за сто, я мог бы им дать...»

Когда несколько дней спустя говорили по телефону, и я что-то мямлил, никакому Эйве, конечно же, не позвонив, Алик бушевал: «Да что старик думает себе, да он и представить себе не может, каких людей я в Москве знаю...»

Когда главным редактором «64» стал Яков Исаевич Нейштадт, он обещал Рошалю, что даже если того не утвердят на роль заместителя, он будет иметь дело только непосредственно с ним и будет освещать все соревнования так же, как делал это до сих пор. Нейштадт поставил только одно условие: «До тех пор пока я главный, ни одна ваша фотография на страницах журнала не появится. Ни одна!» И чтобы подсластить пилюлю, добавил: «Ни ваша, ни моя. Ни одна!» И хотя условие это Рошаль выполнил, было видно, что для него это чрезвычайно, невероятно важно и огорчен он был ужасно.

Став сам главным редактором, Александр Борисович с лихвой компенсировал себя за это вынужденное воздержание: непросто найти номер журнала того времени без его фото, рекордом же стал номер «64», где появилось семь (!) фотографий главного редактора в самых различных ипостасях.

Много лет спустя, когда молодой, но уже известный гроссмейстер, посмотрев на Рошаля, равнодушно прошел мимо, начал отчитывать того: «А почему это вы не здороваетесь?»

«Простите, – извинился гроссмейстер, родившийся в первый год перестройки, – а кто вы?» Эта фраза особенно вывела из себя Алика, и он, рассказывая о вопиющем случае, повторял ее неоднократно. «Представляешь, мне сказать – кто вы? МНЕ! Нет, ты можешь себе представить! А кто он сам такой... Подумаешь, гроссмейстер! Надежда российских шахмат! Видали мы таких гроссмейстеров!..» – бушевал Рошаль.

Контекст, в котором он упоминался, не играл особой роли, все зависело, кто его упоминал. Не без удовольствия рассказывал, как сам Ботвинник назвал его однажды «перевозбужденным».

Однажды я попросил его вспомнить что-нибудь о Петросяне, под началом которого Рошаль работал длительное время  в «64». Алик рассказал об эпизоде, cвидетелем которого явился и который запомнил очень хорошо.

Когда Петросян выезжал за границу с сеансами одновременной игры и лекциями, его несколько раз сопровождал московский мастер Яков Борисович Эстрин, получавший зеленый свет в инстанциях, имевших непосредственное отношение к выезду советских граждан за рубеж. Хотя внешне Петросян был с Эстриным в приятельских отношениях, однажды чемпион мира отозвался о том крайне пренебрежительно, а на недоуменный вопрос Рошаля жестко бросил: «Не по чину берет!»

Александр Борисович Рошаль прекрасно ориентировался в строгой иерархии советского общества, знал в ней место и «чин» всякого человека. Знание этой непростой субординационной вертикали советской действительности было крайне важно, особенно в журналистике, когда не только какой-нибудь неосторожный поступок, но и рискованное высказывание могло повлечь за собой далеко идущие, порой непоправимые последствия.

Не по чину берет! Он и сам почти физически страдал, когда узнавал, что кто-то «не по чину» поселился в лучшей гостинице, получил виповский бейджик, в то время как ему дали обыкновенный, что его обошли приглашением на какое-то заседание, банкет или юбилей.
Вспомнил также, как Петросян любил давать советы: туда не ходи, к этому не обращайся, того-то не делай, не высовывайся, а здесь, наоборот, – покажи масть, выкажи твердость.


Анатолий Карпов, Тигран Петросян, Александр Рошаль (1975)

В первенстве Москвы 1968 года принимал участие не только чемпион мира, но и многие сильные гроссмейстеры (можно ли такое представить сегодня в наши дни?). В последнем туре Борис Гулько проиграл редактору «64», непосредственному шефу Рошаля. Зайдя в комнату, где Петросян и Гулько сидели за анализом, Алик во всеуслышание объявил: «Сегодня, Боря, единственный случай, когда я болел не за тебя!»

В чемпионате столицы 1974 года Гулько, будучи еще мастером, из пятнадцати партий отпустил соперникам только три ничьи, намного опередив Юрия Балашова и Сергея Макарычева, занявших соответственно второе и третье места.

Фраза Рошаля из отчета о турнире, что такой результат свидетельствует скорее о силе игры соперников нового чемпиона, хотя победитель и заслужил теперь право сыграть международном турнире, до сих сидит занозой в памяти американского гроссмейстера.
В любом редакционном коллективе имеет место непростой, порой запутанный характер отношений. К редакции «64» это относилось тоже, и Рошаль был умудренным мастером интриги.

Одно время заместителем главного редактора был Николай Александрович Тарасов. Способный журналист и талантливый поэт, побывавший главным редактором «Советского спорта», потом журнала «Физкультура и спорт», Тарасов обладал очень неуживчивым характером, и вынужден был уйти из обоих изданий.

Петросяна, бывшего тогда чемпионом мира и считавшегося главным редактором «64», связывала с Тарасовым многолетняя дружба, и он взял его своим заместителем. Рошаль не ужился с новым замом, который шпынял его за любую провинность. Отношения достигли точки кипения в 1971 году во время чемпионата страны в Ленинграде, когда все репортажи Рошаля Тарасов подвергал безжалостной правке. В шахматах Тарасов разбирался крайне слабо, и зачастую у него получалась полная чепуха.

Рошаль позвонил Петросяну и взмолился – Тигран Вартанович, я так больше не могу. Петросян обещал лично все исправить, и Рошаль внес правку в номер. Когда журнал пришел из типографии, Тарасов был разъярен, метал громы и молнии. Была созвана редколлегия. Приехал главный. Алику вспомнилось всё, и что на работу не приходит, и что нарушает распоряжения начальства. «Вы только посмотрите на последний номер. Неграмотно! Так по-русски вообще сказать нельзя! Что он написал! Это же жуть!» – наступал замглавного на Рошаля. Алик скромно молчал, но на Петросяна невозможно было смотреть. Он уволил Тарасова на следующий день.

С перестройкой наступили трудные времена для многих журналов, и в 1992 году прежний «64» прекратил существование. Рошаль жаловался: «Ну кто я такой без журнала? Что буду делать?» И вздыхал: «Без журнала я никто...»

Александр Борисович предпринял всё, чтобы не дать исчезнуть изданию, во что бы то ни стало – сохранить журнал. Рошаль вышел на потенциальных спонсоров, правильнее будет сказать – меценатов, и вскоре, став одновременно владельцем, издателем и главным редактором, возобновил выпуск «64».

Шахматный журнал стал первым приватизированным печатным изданием в России. Вспоминал позже: «Но я ведь не алюминиевый завод “прихватизировал”, не нефтяную скважину, а уже обанкротившееся закрытое издание. Все сотрудники были уволены в связи с ликвидацией журнала (это потом уже им изменили запись в трудовых книжках). Время было очень тяжелое».

Здесь надо сразу оговориться: ведал распределением поступавших от дарителей средств только он один и, всё делая для журнала, Александр Борисович никогда не забывал о своих собственных интересах.

Еще с 1988 года началась затяжная борьба с конкурирующим органом – журналом «Шахматы в СССР», вскоре изменившим название на «Шахматы в России». Действия велись по всему фронту, и отношения довольно быстро стали непримиримыми.   

С тех пор как в роковом 92-м закончились субсидии и от Спорткомитета (для «64»), и от издательства «ФиС» (для «Шахмат в России»), всё решали личный контакт, умение выйти на нужных людей, заручиться их поддержкой. Здесь представители конкурирующего журнала Авербах, Плисецкий и Воронков были чистыми любителями (хотя и продержались еще семь лет), в то время как Рошаль – видавшим виды профессионалом.

Когда в 1999 году «Шахматы в России» закрылись, была сделана попытка примирения сторон, шла речь даже об объединении обоих изданий. Мысль Дмитрия Плисецкого о том, что на фоне происходившего в стране все эти дрязги выглядят боями местного значения, очень понравилась Рошалю. Но после бурных переговоров объединения не получилось, и «64» остался единственным шахматным журналом в стране.

Вспоминая те времена, Рошаль в одном из своих последних интервью скажет, что его финансировали поочередно Макаров, Илюмжинов, Батурин, снова Илюмжинов и снова Батурин.

В октябре 2000 года в кабинете главного редактора на Воздвиженке я увидел свежий номер нового журнала «Вечный шах». В журнале, имевшем подзаголовок «новая политиchessкая газета», рассматривались различные аспекты российской жизни через призму шахмат.
Шальные деньги, полученные Рошалем от Батурина, брата жены бывшего мэра столицы, надо было оприходовать, уверив спонсора, что ежемесячник станет рупором российской политической жизни. Натужность концепта била в глаза, и неудивительно, что сигнальный номер оказался последним, но помню, как Алик строил далеко идущие планы по привлечению лучших перьев российской журналистики к работе в своем новом детище.

«Ты не понимаешь, – горячился Рошаль, – я недавно с Батуриным в Париж летал на его личном самолете. Так там на борту фуа гра давали с шампанским! Виктор часто в Париже бывает, он ведь помешан на предметах, принадлежавших Наполеону, собирает их, на цену не смотрит, так что журнал для него – как слону дробина. А знаешь, как он ко мне относится?»

Но и жаловался порой: «Думаешь, мне легко у него просить? Вот вчера два часа ждал приема, а он мне – ну что вы опять ко мне, а теперь что у вас?»

Звезда Рошаля высоко стояла в годы чемпионства Анатолия Карпова, на матчах которого с Корчным он был пресс-атташе чемпиона мира. В литературном целомудрии упрекнуть его было трудно, и формула «в этот момент чемпион мира решил не продолжать партию», появлявшаяся в случаях поражения Карпова, была еще самой мягкой, хотя и не могла не понравиться наверху: чемпион мира, наш чемпион сам решает, когда продолжать партию, а когда – не продолжать. А что под этим эвфемизмом подразумевался просто проигрыш, народ понимал и сам; в конце концов советские люди не были глупее древних греков, говоривших: «он прекратил дыхание».


Александр Рошаль, Анатолий Карпов, Виктор Батуринский (Мерано 1981)

Сопровождая Карпова в поездках по стране, после выступления чемпиона мира он порой оставался на сцене один и отвечал на вопросы публики. Это был его звездный час, и одним из любимых был перформанс, придуманный им самим.

«Нет, нет», – качал головой Рошаль, улыбаясь и якобы пробегая глазами развернутую бумажку. И повторял: «Нет, нет. Ни капли. Не понимаю, откуда у вас такие сведения... Анатолий Евгеньевич Карпов – чистый русский!»

Сразу же после матча в Багио, выступая в Ленинграде перед земляками Корчного в огромном зале, где яблоку негде было упасть, Рошаль сказал: «Корчной – великий боец, и я снимаю перед ним шляпу». Профессор Сергей Борисович Лавров, друг и бывший сосед Корчного по дому на Васильевском острове, вспоминал, как на вопрос, кто же был виноват во всех этих скандалах, йогуртах, парапсихологах, йогах и оскорблениях, Рошаль дал вполне невинный, но по тогдашним дням вызывающий ответ: «Все были хороши!»

У меня нет другого объяснения, что, относясь к категории тех, кто ради красного словца не пожалеет и отца, Рошаль на глазах огромного зала просто отпустил поводья, и его понесло. Алик рассказывал, что после такого освещения событий его вызвали на ковер и дали втычку.

Уже в узком кругу повествовал, как на открытии матча в Багио по ошибке вместо гимна Советского Союза включили «Интернационал». Корчной и Петра, засмеявшись, остались сидеть в своих креслах. «Наклонясь к Злодею, – рассказывал Рошаль, – я шепнул ему: “Вставай, проклятьем заклейменный!”» Эту шутку Алик считал одной из своих самых удачных, но не думаю, что пресс-атташе Карпова решился на нее тогда прилюдно. Если бы он только приблизился к Злодею (о том, чтобы что-то шепнуть тому вообще не могло быть и речи), его отправили бы первым же самолетом обратно в Москву.

В одном из интервью в глубоко послеперестроечное время рассказывал: «Наверху как-то случайно узнали, что я беспартийный, и Тяжельников тут же дал указание: срочно принять!» Крайне маловероятно, чтобы заведующий отделом пропаганды ЦК мог интересоваться шахматным журналистом, да и Рошаль сам рассказывал, как непросто было получить партийный билет, необходимый для продвижения по карьерной лестнице, но главное – для поездок за границу.

К сожалению, стерлись в памяти подробности его рассказа о приеме в партию, но повествовал он об этом мастерски, в лицах, приводя вопросы «старых идиотов», свидетельствующие о его совершенно ясном понимании происходящего. Были мы, разумеется, вдвоем на каком-то турнире в Швейцарии, душу он изливал поздним, глубоко ушедшим в ночь вечером, и лейтмотивом рассказа звучало – но ты ведь сам всё понимаешь.

Я понимал. Если времена, в которые выпало жить, не выбирают, то линию поведения в этих временах каждый выбирает сам. Он выбрал такую.

Написал в отчете с Олимпиады в Салониках (1984) о сборной Нидерландов: «В команде Голландии представители коренной национальности...» При встрече начал ему жестко выговаривать: это тебе что – московский горком партии, где родителям Марика Пейсаховича, срезанного при поступлении на мехмат университета, объясняют – вы же сами понимаете, представители коренной национальности у нас имеют предпочтение. Говорил, что термин «коренная национальность» ввел Сталин в двадцатых годах и что в Европе, не говоря об Америке, за такое выражение журналист в ту же минуту оказался бы на улице. Алик слушал внимательно, но отбивался нелепым – ты что меня Сталиным коришь, у меня Сталин отца расстрелял, его каждый год в Израиле в молитвах поминают...

В книге Корчного «Антишахматы», изданной на Западе в 1981 году, а в России уже после перестройки, в составленном автором списке советской делегации на матче в Багио (1978) Рошаль фигурирует со следующей характеристикой: «пресс-атташе Карпова, корреспондент ТАСС, профессиональный лжец, агент КГБ».

Рошаль принял это очень близко к сердцу. Впоследствии, вспоминая о временах особо жестких отношений между двумя журналами, он сказал в сердцах Дмитрию Плисецкому: «Агент КГБ, агент КГБ... А ваш Авербах, что? Не агент КГБ?»

В свою очередь Корчной позднее говорил: «Рошаль, которого я неоднократно называл агентом КГБ, никогда не сделал даже попытки опровергнуть это».

От слова «агент», возродившегося в России в последние годы, действительно веет чем-то зловещим, тем более, если оно употребляется в сочетании с наименованием организации, ответственной за государственную безопасность. Нет никакого сомнения, что Александр Борисович Рошаль, неся вахту на шахматном фронте страны, выполнял те или иные задания, о которых его просили люди, работавшие в организации, стоявшей в Советском Союзе выше всех остальных. А кто не выполнял? Понятно, что в своих корреспонденциях он писал так, как следовало писать, нередко и переходя обозначенную черту. Но не относилось ли это к каждому советскому журналисту, регулярно выезжавшему за границу и работавшему на систему, казавшуюся выстроенной на века?

«Для пользы дела и церкви нечего бояться и крепкой лжи», – говорил Лютер. Александр Борисович не гнушался крепкой лжи, и его корреспонденции из Багио могут считаться образцом журналистики того времени. Считая, что время, стоящее на дворе сегодня, всегда право, он поступал по правилам, написанным государством для тех, кто монастырю собственного духа или просто безразличию существования предпочел выстраивание собственной карьеры и ее квинтэссенции – регулярных поездок за границу.

А вот шахматы он любил по-настоящему. Я не раз был свидетелем, как в пресс-центрах турниров и матчей Алик с азартом принимал участие в анализе, чаще же, особенно если в дело вступали гранды, с вниманием следил за перемещениями фигур на доске. Не забывая при этом время от времени доставать блокнотик и заносить услышанную фразу, словцо, или просто пришедшую в голову мысль.


Справа налево: Александр Рошаль, Яков Дамский, Владимир Тукмаков, Виктор Корчной, Генна Сосонко (Брюссель 1991)

Особая статья – колонки, которые он писал, став главным редактором. Понимал их только сам Рошаль да очень узкий круг посвященных, порой всего два-три человека, для которых эти колонки и предназначались. Намеки, полунамеки, аллюзии, предостережения, оборванные цитаты. Что подумает настоящий или эвентуальный спонсор? Как отнесется к написанному Илюмжинов или его помощник? Поймет ли N, что он якобы подверг его критике, чтобы Х подумал, что он на его стороне, в то время, как Y, который много важнее для него, оценил бы его преданность и т. д., и т. п.

Приведу произвольно выбранный отрывок из текста, написанного Рошалем в 2000 году.

«А на заседании Исполкома РШФ последовал то ли окрик, то ли реплика типа “...а караван идет”. А куда и за кем идет? Нам проще всего послать всех сегодняшних членов по известному в народе крепчайшему адресу... Но сами они вовсе не напоминают заблудших овечек и уже наметили вдалеке некую площадку, где можно подкормиться. Остается опять же вопрос: для кого тот “корм”, как его станут использовать?»

Цитат такого рода можно надергать практически из любой его редакторской колонки.

Был ли он хорошим журналистом? Когда я спросил об этом нестора шахматной журналистики Якова Исаевича Нейштадта, под началом которого Рошаль работал несколько лет, тот задумался: «Не так легко ответить, – сказал Нейштадт. – Рошаль был способным человеком, хватким, порой остроумным. Но хорошим журналистом... Я думаю, он прекрасно понимал, что число читателей, могущих оценить действительно качественный текст, ничтожно, и качество текста не имеет ни малейшего значения. Очевидно только, что пошлость и банальность имела место фактически во всем, написанном им. Я ему как-то бросил в сердцах: “Вы ничего никогда не достигнете в журналистике!” Он спросил еще: “Почему?” – “Вы можете назвать какую-нибудь статью, которой вы гордитесь?” Он начал мямлить что-то, потом сказал: “Ну, вот некролог о Симагине, может...”».

Некрологи он действительно писал с чувством, и Михаил Абрамович Бейлин даже советовал ему основать издательство «Советский некролог».

Вспоминает Виктор Львович Хенкин, шахматный мастер и журналист: «Сидели мы как-то в ресторане Дома журналистов, “хорошо сидели”, разговаривали по душам. Когда беседа (“и всё ей сопутствующее”) подошла к концу, Рошаль задумчиво произнес: “Теперь я знаю, что написать о тебе в некрологе”. – “Я тоже”, – сказал я... “Но, но”, – погрозил пальцем Алик, намекая на арифметику возраста. Черный юмор. Но тогда мы были на пару десятков лет моложе и эндшпиль казался таким далеким...»


Александр Рошаль и Виктор Хенкин

Предваряя мою первую публикацию в «64», Рошаль писал: «Жизнь и мне подарила долгую дружбу с великим Талем. Когда он умер, я не нашел в себе сил написать некролог и "оправдал" себя тем, что перо слабовато для его личности. А прочитав воспоминания нашего общего товарища, увидел живого Мишу. Потрясение, комок в горле... Здесь голая правда. И кроме правды, только светлые чувства. И грусть тоже светлая».

Неожиданные для него слова, обычно же он очень ревниво относился к публикациям коллег; не случайно, что почти со всеми он прервал или надолго прерывал всякий контакт. Особенно жесткими отношения стали с Виктором Васильевым, воскликнувшим даже однажды: «Почему этот человек присвоил себе право регулировать движение в шахматной журналистике?»

Невыносимой легкости бытия у Алика не было. Он все время мучился, что подумает один, что может предположить другой или что третий поймет его слова в превратном смысле. На перевернутой шкале его жизненных ценностей эта суета являлась для него приоритетной, и полностью отойти от нее он не мог.

«Помню, в Париже он в первый раз увидал площадь Согласия и тотчас спросил меня: “Не правда ли, ведь это одна из красивейших площадей в мире?” И на мой утвердительный ответ воскликнул: “Ну и отлично; так уж я и буду знать, – и в сторону, и баста!” – и заговорил о Гоголе. Я ему заметил, что на самой этой площади во время революции стояла гильотина и что тут отрубили голову Людовику XVI; он посмотрел вокруг, сказал: “А!” – и вспомнил сцену Остаповой казни в “Тарасе Бульбе”».

Это не о Рошале, конечно. Так вспоминал Тургенев о Белинском, но когда на глаза попались эти строки, я сразу вспомнил Алика Рошаля. Много раз встречаясь с ним вне пределов Советского Союза (потом России), я выслушивал его страстные монологи о кознях и зависти коллег-журналистов, о мнениях чиновников Спорткомитета, имен которых я никогда не слышал, о том, как непросто ему было выехать за границу на этот раз, как неправ А., как заблуждается Б, думая, что он, Алик, настроен против него, на самом же деле... Он не обращал никакого внимания на бульвары Парижа, каналы Амстердама, музеи Нью-Йорка. Правда, однажды сказал: «Завтра в Москве буду рассказывать, что гулял в квартале красных фонарей в Амстердаме, так не поверят ведь...»

21 августа 1991 года застало нас в Брюсселе, где игрались кандидатские матчи. Рошаль вспоминал: «Происходившее в Москве меня ужасно разозлило, разом вспомнилось все плохое и в соответствующем настроении я появился перед журналистами. В своих комментариях я был необычайно резок, и после второй фразы довольный Генна (я переводил его ответы – Г.С.) вполголоса пропел мне: “Не узнаю Григория Грязнова!..” Кто-то поинтересовался, намерен ли я возвращаться в становящуюся опять тоталитарной страну. Я опешил от такого поворота. Ответил, что живу напротив Белого дома, жена работает там же рядом. В Москве опасно, и необходимо возвращаться к своим».

Вопрос журналистов ушел в молоко, но я думаю, что дело было не в семье, остававшейся в Москве. Даже абстрактный вопрос об эмиграции перед Рошалем не вставал никогда.

За границей Алик общался на комбинации английских и немецких слов. Особенно занятно это звучало, когда он пытался рассказывать анекдоты о «новых русских». Собеседник только из вежливости улыбался и одобрительно качал головой, ни понимая из сказанного ровным счетом ничего.

Но дело было не только в языках: его попросту невозможно было представить вне российской действительности – советской ли, в которую он был так хорошо вписан, или постсоветской, во всех своих цветах и оттенках так резко отличающейся от западной.

После перестройки, зараженный азартом нуворишского домостроительства, он очень органично вошел в великосветский московский бомонд и с удовольствием посещал всевозможные тусовки. Рошаля знала «вся Москва», и он тоже знал всех. Обожал юбилеи, торжества, где сам был главной персоной, где всё вертелось вокруг него.

В застольях Алик блистал: сыпал историями, остротами и, как у многих с гипертрофированным эго, не любил, когда сообщалось что-то ему неизвестное или полуизвестное. Прерывая рассказчика, мог воскликнуть: «Да этот анекдот не так рассказывается, надо по-другому».

«Да это же я, я придумал!», – с обидой воскликнул Алик, когда однажды речь зашла об английском гроссмейстере, и кто-то сказал: «Как Шорт из табакерки».


В редакции «64»

Он мечтал написать пьесу, которую так и не написал. Всё забывал спросить у него – почему именно пьесу, а не роман, не повесть, не рассказ, наконец? Думаю, что дело было в имени на афишах, расклеенных по всей Москве, огнях рампы, выходе на премьере к публике, поклонах, цветах и аплодисментах. Как это можно сравнить с какими-то рассказами, очерками?

Он считался человеком очень прагматичным, прекрасно знающим, кому потрафить, услужить, кого отчитать, кому польстить, на кого прицыкнуть. О его высокомерии (особенно в присутствии других) могут порассказать немало его бывших сотрудников.

Повествуя о любимом псе, увлекшись, мог сказать: «Я за операцию моему Ярику 10 тысяч долларесов отвалил» (у собаки были проблемы с лапами). Не отдавая себе отчета, что сотрудник едва ли зарабатывал у него в журнале такую сумму за год.

Работавшие под его началом вспоминают его слабости, его фанфаронство, тщеславие, упрямство. Те же самые люди говорят о его теплоте, мягкости, доброте, когда и сентиментальности. Патологической, как порой у родителей к единственному ребенку, любви к своему журналу.

Со стороны могло показаться, что это очень жесткий, волевой, уверенный в себе человек. В действительности же он был полон сомнений, комплексов и фобий. Может быть, поэтому было у него немало конфидентов, которым он изливал душу часто и подолгу, и автор тоже может отнести себя к их числу. Именно тогда, оставшись один на один и предъявляя собеседнику собственный «перечень болей, бед и обид», Рошаль открывался вдруг совсем другой стороной. И казалось: этот немолодой, усталый человек, которого знаешь едва ли не полвека, открывает свою душу только тебе.

В нем, как и в каждом из нас было много самых разных людей, и спор, каким в действительности был Александр Борисович Рошаль, так же беспредметен, как спор монахов, ощупывавших слона. Прикасавшиеся к хоботу, туше и ступне давали совершенно различные ответы, на что же похоже огромное животное.

Диапазон поступков Александра Борисовича был невероятно широк: он был способен на очень жесткие, циничные, порой низкие поступки, а в тот же день (какой там день – час!) мог открыться по-настоящему доброй, отзывчивой, душевной стороной. Повторю трюизм мудреца: все мы сделаны из кусочков. Но кусочки, из которых был сделан Александр Борисович Рошаль, были настолько разноцветными, что многие, видевшие его только в одном амплуа, стали рассматривать отдельно взятый лоскут как весь кусок материи.

Противоречивая фигура советской эпохи, создавшей множество различных типов, он, без сомнения, прекрасно функционировал бы и в современной России, разве что от псевдонима, под которым Рошаль писал время от времени (Ярош), он был бы вынужден отказаться.


* * *

В этом году ему должно было исполниться восемьдесят. И прошло уже почти десять лет, как его нет с нами. Многие, знавшие Александра Борисовича Рошаля, изменили мнение о нем. И все, с кем говорил автор, – в лучшую сторону. Для одних вместе с юностью ушел юношеский максимализм, для других – страстная непримиримость, очень свойственная тому времени. Стали ли они сами с возрастом мягче? Вспомнили ли пушкинское – «вникнем во всё это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним состраданием»? Осознали старинную мудрость: понять – значит простить? Или просто в такой быстро летящей жизни им стали более понятны мотивы поступков этого очень непростого и в сущности одинокого человека?

«Я зла на него не держу», – говорит один. «Слишком я уж был резок тогда – вздыхает другой, – ведь все мы люди, все человеки, и Алик, какой ни был, тоже был человек из нашего цеха, действительно любивший шахматы и людей игры».

Яков Исаевич Нейштадт говорит, что сейчас, выйдя на финишную прямую, относится к нему мягче, чем раньше. Вспоминает, как Алик говорил: «Почему вы не надеваете орденские планки? Вы ведь фактически всю войну прошли и на фронте, на передовой? Кому, как не вам?» Вспоминает и свою эмиграцию в Израиль, как Рошаль желал доброго пути. «Не все так поступили, а он вот позвонил, хоть делать это был не обязан, да и отношения у нас далеко не всегда безоблачными были. И когда умер Малкин, близкий мне человек, тоже первым в Израиль позвонил, тепло очень говорил, а когда я в Москву приехал, встречал со всеми почестями, суетился, поил коньяком, объяснял каждому зашедшему в кабинет – вот, смотрите, шеф мой приехал».

В далекие времена конца семидесятых Юрий Сергеевич Разуваев, навещая в больнице маму, познакомился с мамой Рошаля, лежавшей в той же палате. «Не обижайтесь на Алика, – сказала она Разуваеву, когда разговор зашел о сыне. – У него было такое трудное детство. Ведь отец его был расстрелян на следующий год после рождения Аленьки в 37-м. И ссылка наша в холодный ветреный Актюбинск, где прошло его детство, и тяжелый менингит, перенесенный тогда, и школа рабочей молодежи...»

Юрий Сергеевич рассказывал, что понял тогда: к людям, встретившимся на жизненном пути и посвятившим жизнь тому же, что и ты сам, нужно относиться мягче. Мягче.

«Я давно уже не делю людей на “плохих” и “хороших”. И я не могу быть врагом тех, кто служит делу, для меня главному», – сказал Александр Рошаль в своем последнем интервью.

В его восьмидесятилетний юбилей вспомним, что именно им был возрожден шахматный «Оскар», которому он отдавал столько времени и сил. Вспомним, кто первым в едва просыпающейся еще стране напечатал отрывок из Владимира Набокова.

Не забудем и того, что самим фактом существования единственного сегодня российского шахматного журнала мы обязаны его многолетнему редактору и издателю, – и помянем Александра Борисовича Рошаля добрым словом.


  


Смотрите также...

  • Дело было в начале семидесятых застойных годов в Москве.

  • «Стой, стреляю!» - воскликнул конвойный,
    Злобный пес разодрал мой бушлат.
    Дорогие начальнички, будьте спокойны –
    Я уже возвращаюсь назад.

    Юз Алешковский

    Много лет я накапливал опыт,
    Приключений искал на неё;
    Обывателей нудный и суетный ропот

    Только тешил сознанье моё.

  • Турнир 1936 года в Ноттингеме был одним из самых знаковых в прошлом веке. Вспоминает один из победителей его Михаил Ботвинник: «Долгое время чемпион мира Эйве был лидером, и я еле поспевал за ним. В этот критический момент состязания Ласкер неожиданно пришел ко мне в номер.


    Эмануил Ласкер на турнире в Ноттингеме (1936) представлял Советский Союз

  • Перед началом чемпионата мира по блицу на сцене ГУМа вручали награду сильнейшему шахматисту минувшего года. Получив из рук главного редактора журнала «64-шахматное обозрение» статуэтку «Очарованного странника», Магнус в ответной речи упомянул число 67. Собравшиеся было подумали, что норвежский вундеркинд ошибся и перепутал название всемирно известного журнала.

  • Сайт РШФ сообщает:

    "В соответствии с действующим в Российской шахматной федерации «Положением о ежегодных премиях лучшим детским шахматным тренерам и организаторам мероприятий в области развития массовых детских шахмат» по итогам 2013 года были вручены премии в следующих номинациях:

  • Минувшим вечером во время прямого включения на радио Chess-News известный шахматный комментатор Генна Сосонко порекомендовал российским шахматистам воспользоваться благоприятный моментом, который наступил вчера же.

  • Сегодня стало известно, что формат традиционного фестиваля "Москва опен" в следующем году претерпит изменения. Главными станут круговые турниры с участием приглашенных молодых гроссмейстеров - по десять человек в мужском и женском соревновании.

  • Имею обыкновение читать комментарии, появляющиеся на сайте. Значительная часть из них наводит на определенные мысли. 

    И вот, не будучи сотрудником сайта, а являясь, скорее, «вольноопределяющимся», хотелось бы четко и беспристрастно донести до народа истину, коей она мне видится.

  • «Улеглась моя былая рана» -
    Уж Грищук не ранит «нечто» нам:
    Он едва «уполз» от Ароняна
    Из позиции, пропертой в хлам!

    Одержал моральную победу,
    Россиянам луч надежды дал…
    Может быть, и я в Казань поеду
    Поболеть за Сашу – на финал!

  • На следующий день после победы Бориса Гельфанда над Александром Грищуком корреспондент газеты «Советский спорт» попросил претендента сравнить собственные действия за доской в казанском финале с предстоящим матчем его любимой «Барселоны» против «Манчестер Юнайтед», которые сойдутся в финале Лиги чемпионов.