Вспоминая Принса

Вторник, 17.05.2016 18:39

На месте отеля «Four Seasons», где  размещались участники претендентского турнира 2016 года, находилась построенная еще в тридцатых годах прошлого века гостиница «Москва». Ровно шестьдесят лет назад во время московской Олимпиады (1956) здесь проживала голландская команда.

Туры начинались в четыре, автобус подавался в половину четвертого – до Центрального театра Армии ехать всего ничего, а движения в Москве тогда не было вовсе.

Все уже давно сидели в автобусе, нервно поглядывая на часы, когда наконец появлялся он. В элегантном пальто, английской фетровой шляпе, с зонтиком под мышкой и с пишущей машинкой в руках: помимо того, что он играл за команду, он был еще корреспондентом газет и журналов.

Прибыв к месту игры, он тщательнейшим образом приводил себя в порядок и появлялся в зале в самый последний момент, нередко и через несколько минут после начала тура. Он любил, когда все взоры были обращены на него.

Туалету он посвящал немало времени, и на столике его ванной комнаты, помимо различного рода кремов, притирок и одеколонов, можно было обнаружить ножнички для усов, щеточки и пилки для ногтей, не говоря уже о небольшом аппарате «искусственное солнце», который он всегда, чтобы кожа выглядела загорелой, брал с собой в дорогу.

Однажды, находясь за рулем, он заехал в тупик и вместо того чтобы выехать задом, попытался развернуть машину, вращаясь на малюсеньком пятачке. «Не лучше ли все-таки медленно поехать назад? – осведомился его друг, сидевший рядом и не без опаски наблюдавший за маневрами водителя. «Ничего, ничего, - отвечал он, - то, что может Земля, у меня получится тоже...»

Безукоризненно одетый, прекрасно владевший основными европейскими языками и обладавший манерами, за которые не придется краснеть, он был, конечно, идеальной фигурой для переговоров со спонсорами.

Именно он организовал ставший событием турнир в Амстердаме (1950), а когда в 1954 году Аргентина в последнюю минуту отказалась от проведения Олимпиады, буквально за две недели сумел организовать соревнование в том же Амстердаме, прошедшее с большим успехом.

Иногда, правда, его посредничество имело непредвиденные последствия. Cчет одного из самых дорогих ресторанов Гааги, присланный для оплаты, заставил поднять брови казначея федерации.

«Не мог же я пригласить его в привокзальную забегаловку», - объяснял он после встречи с каким-то деятелем ФИДЕ. Но на такие мелочи закрывали глаза, зная, что только он может провести переговоры на должном уровне.

Слово «олимпиада» по отношению к шахматам он, кстати, считал совершенно неуместным. «Греки знали, а эти варвары даже не ведают, что олимпиада проходит раз в четыре года, - возмущался он. – В четыре!» - и всегда называл Олимпиады командными турнирами на Кубок Гамильтона-Рассела.

Если он писал о Капабланке, кубинец именовался не иначе как Хосе Рауль Капабланка и Граупера. Так называется переведенная на многие языки книга, возможно, лучшая из двадцати, написанных им: «Шахматный феномен Хосе Рауль Капабланка и Граупера» (в Советском Союзе изданная под названием «Баловень Каиссы»).

Высокий, с ухоженной бородкой или усиками, резко очерченным пробором, всегда в костюме и при галстуке, с сигарой, с которой не расставался и за доской, он производил впечатление настоящего джентльмена; подобными персонажами полны рассказы Сомерсета Моэма.

Хотя он обмолвился однажды, что снобом не был никогда, именно это слово, конечно, первым приходило в голову при мысли о нем.

«В море. К востоку от Гренландии» - обозначил он место написания предисловия к книге «Занимательные шахматы», и взгляд останавливался на этой строке, которую мог написать только он.

Его рубрика в амстердамской газете «Пароль» обычно включала в себя диаграмму с характерной подписью типа: «Белые начинают и дают мат не позднее третьего хода против какой бы то ни было защиты черных».

Эта рубрика пестрела архаичными, давно вышедшими из употребления словами, и злые языки утверждали, что автор специально выискивает их в старинных словарях, сам толком не понимая их значений. Однажды шахматист и журналист Тим Краббе написал статью, полностью состоявшую из этих словечек, переведенных им на общепринятый голландский.

Несмотря на это, его рубрики были очень популярны и читались многими поколениями шахматистов. Шахматы он любил по-настоящему и в своей колонке мог писать не только о Капабланке, Ботвиннике, Тале или Фишере, но и об этюдах Троицкого или о каком-нибудь юношеском турнире где-нибудь в Брабанте.

Он научился играть, когда ему было четыре года, хотя сам всегда предпочитал более точную дату, утверждая, что ему было сорок четыре месяца от роду.

Если у него спрашивали, кто научил его игре, он отвечал, что его не учил никто, что научился сам. «Для меня это было так же естественно, как дышать или ходить», - добавлял он.


* * *

Пора наконец назвать имя этого, одного из самых колоритных представителей голландских шахмат.

Лодевейк Принс (1913-1999) выступал за команду страны в двенадцати Олимпиадах, завоевав на своей доске дважды серебряную (1939, 1950) и один раз бронзовую медали (1968).

За свою долгую карьеру он побеждал в пятнадцати турнирах, выигрывал у Эйве, Пильника, Тартаковера, Глигорича, Пирца, Россолимо и других сильнейших мастеров своего времени. Перед партией с Принсем Котов хорохорился – я из этого Принса нищего сделаю! - но не удержал и ничью.

Совсем молодым человеком он читал лекции по шахматам в амстердамском Народном доме, а в 1934-1935 годах давал сеансы, сборы от которых поступали в комитет матча Алехин-Эйве.

Но профессиональным шахматистом Принс становиться не хотел. «После двух-трех недель игры мне хотелось чего-нибудь другого, - сказал он как-то, - и если бы мне пришлось выбирать, шахматы на необитаемый остров я не взял бы. Наверное, это были бы ручка и бумага, чтобы писать книги, или какой-нибудь музыкальный инструмент».

В молодости он пробовал заниматься музыкой, одно время изучал медицину, но курса не кончил и после войны работал в информационном агентстве, потом в университете, занимаясь организацией различного рода культурных симпозиумов и конгрессов. Ему удавалось комбинировать работу с игрой, шахматной журналистикой и писанием шахматных книг.

Внутри ФИДЕ он отвечал за вопросы авторского права. Газета, в которой он вел рубрику, заявила, что согласна выделять определенную сумму в фонд шахматистов, партии которых Принс приводил в своих колонках. Но, как и следовало ожидать, он натолкнулся на полное равнодушие коллег, и дело постепенно сошло на нет.


За рулем мотоцикла Лодевейк Принс. На заднем сиденье – преподаватель математики в женском лицее Макс Эйве. Начало пятидесятых годов, Амстердам.

В шахматах он остался вариантом, носящем его имя. Встречающийся на самом высоком уровне и сегодня Вариант Принса возникает в Защите Грюнфельда после ходов 1.d4 Nf6 2.c4 g6 3.Nc3 d5 4.Nf3 Bg7 5.Qb3 dxc4 6.Qxc4 0-0 7.e4.  7... Na6 он играл еще до войны, выпустив в 1939 году книжку, где анализировал позиции, возникающие после этого хода.

Правда, в Советском Союзе во времена приоритета всего отечественного указывалось, что 7...Na6 – Русский вариант, но тогда известный во всем шахматном мире как вариант Тартаковера в ферзевом гамбите тоже назывался вариантом Бондаревского-Макогонова. Как называется вариант Принса в России сегодня, я не знаю.


* * *

В тридцатых годах, когда он вышел на шахматную арену, сформировался его стиль, для которого были характерны экстравагантные, очень часто авантюрные идеи, блестящие комбинации и солидная эндшпильная техника. Однажды, приведя позицию после девятого хода в одной из партий Принса, комментатор заметил, что как бы невероятно это ни выглядело, никто из соперников на пути к ее созданию ни сделал ни одного нелегального хода.

Он никогда не изучал модных вариантов, с презрением говоря о них как о «мудрости писак». Черными в сицилианской после 1.e4 c5 2.Nf3 он позволял себе иногда ход 2…Da5?!?. «Я отдаю себе отчет, что эта идея не вполне корректна, - говорил Принс, - и никогда не сыграл бы так против настоящего гроссмейстера, но против более слабых это превосходное средство, чтобы заставить их мыслить самостоятельно».

В другой раз он сказал: «Нет, Нимцович не для меня. Этакий Тарраш XX века. Школьный учитель. Ласкер – другое дело. Выиграть! Победить соперника! Доказать, что ты – сильнее, а какими там ходами – неважно. У шахматиста может быть только одна цель: превзойти соперника, сидящего напротив. Как? Неважно. Победить его. Вот это – по мне! Я никогда не любил ничьих, особенно коротких. Для того ли ты садишься играть в шахматы? И никаких трюков. Однажды я играл в турнире, и перед последним туром гроссмейстер, чье имя я не хочу называть, спросил, сколько я ему обещаю, если он выиграет у его конкурента. Я послал его подальше...»

На Олимпиаде в Лейпциге (1960) он сокрушал соперников одного за другим. В очередной партии было сделано только одиннадцать ходов, когда его противнику впору было сдаваться. В ожидании ответа он, прогуливаясь по игровой площадке, повстречал Макса Эйве.

«Лодевейк, - спросил Профессор, - как это тебе удается окрутить их так быстро?»

«Сам не знаю, - отвечал Принс. - Я думаю, они просто летят на огонь...»


Олимпиада в Лейпциге (1960). Матч ФРГ- Голландия

Вместе с Эйве он должен был принять участие в первом послевоенном супертурнире в Гронингене в 1946 году.

Ботвинник, Смыслов, Болеславский, Котов и Флор представляли Советский Союз; немало звучных имен было и среди иностранцев: Найдорф, Тартаковер, Сабо, Видмар, Бернштейн, Денкер. Предполагалось, что всего в турнире примет участие двадцать мастеров,  но в Гронингене оказался двадцать один человек.

Организаторы предложили расширить турнир, пригласив еще одного мастера. С этим не согласилась советская делегация. Стало ясно: кто-то должен покинуть корабль. Эйве предложил свою кандидатуру, но об этом, разумеется, не могло быть и речи. Кто тогда? Исключить кого-нибудь из приглашенных гостей? Этот вариант даже не мог рассматриваться. Двадцать первым лишним должен был стать Лодевейк Принс, но у того не было ни малейшего желания сделать это добровольно.

Руководители советской делегации предложили компромисс: Принс выходит из турнира, но в качестве компенсации получает приглашение в первый же большой турнир, организованный в Советском Союзе. Скрепя сердце, он согласился, но если кто-то думает, что он этим ограничился, плохо знал Лодевейка Принса. Он подал в суд на организаторов и добился компенсации, превышавшей первый приз, завоеванный в том турнире Ботвинником.

Никакого приглашения на турнир в Советский Союз он не получил, но бывал там сравнительно часто. В Москве в 1948 году он исполнял роль секунданта во время так неудачно сложившегося для Эйве матч-турнира на первенство мира.


Принс нередко сопровождал Эйве в поездках по миру. Эйве и Принс в шахматном клубе Манилы (начало шестидесятых годов).

В Москву он приезжал не без удовольствия. Ему импонировало внимание к его персоне, порой и заискивание, проживание в интуристовских гостиницах, пусть и не сравнимых с теми, к которым он привык, но других, особых. В СССР его статус иностранца, тем более представителя Запада, возрастал неизмеримо: он автоматически переходил в другую, высшую касту. Его, конечно, совершенно не интересовала такая чепуха как права человека и всё такое, хотя он любил порассуждать о тоталитарных системах и давал высокую оценку Солженицыну.

«Я понимаю, у них есть проблемы с моим гонораром в твердой валюте, - объяснял он мне, имея в виду вышедшую в Советском Союзе его книгу о Капабланке, - но они могли бы пригласить меня провести некоторое время на отдыхе. На Черном море, например. Это ведь им ничего не стоит...»

Разделяя с советскими функционерами ответственность за неприглашение его на отдых, я только смущенно молчал, понимая, что больше ему жаловаться некому.

В 1970 году он полностью порвал отношения с федерацией. В преддверии Олимпиады в Зигене (1970) специальная комиссия, формировавшая состав сборной, решила не включать его в команду, играя только на пяти досках (состав команды тогда был четыре и два запасных).

«Это заговор! Заговор против меня! – утверждал тогда Принс. - Эти мошенники просто хотят поделить гонорар не на шесть человек, а на пять, а федерация идет у них на поводу!»

Резон в его словах был, и шум от канонады, громыхавшей на страницах газет, только усиливался. Дело зашло так далеко, что оскорбленная федерация запретила ему в дальнейшем даже претендовать на попадание в команду.

После этого конфликта он навсегда рассорился с почти всеми коллегами и функционерами; письма и бандероли, посылавшиеся ему из офиса Королевской Шахматной Федерации Нидерландов, отправлялись обратным путем нераспечатанными, а на телефонные звонки официальных лиц домашним было приказано говорить, что его нет дома.


* * *

Мы познакомились в январе 1973 года, когда Таль и я после турнира в Вейк-ан-Зее были приглашены к нему на званый ужин. Хозяин лучезарил – Таль был для него богом, и Лодевейк извлекал из своих богатых запасников забавные истории о Ласкере, Алехине, Капабланке и других корифеях прошлого.

В том же году он поздравил меня с победой в чемпионате страны: Принс не столь болел за меня, сколь радовался факту, что я поставил на место его недругов. Когда полгода спустя был организован четверной матч-турнир Тимман-Доннер-Рее-Сосонко, он публично возмущался, утверждая, что цель этого соревнования одна: поставить под сомнение законно завоеванный Сосонко титул.

Я не раз встречал Принса на официальных церемониях голландских турниров. Его взгляд, направленный на меня, поначалу уходил в сторону, но потом, осознав, что я не имею никакого отношения к банде сутяг и проходимцев из федерации и бывших коллег, выкинувших его из сборной, он приветливо улыбался: «Добрый вечер, господин Сосонко. Как вы поживаете?»

Принс был, пожалуй, единственным в голландском шахматном мире, кто обращался ко мне так официально, и для меня он всегда был, разумеется, тоже «господином Принсом».

Мастер Баумейстер после нескольких лет знакомства и игры с ним в турнирах сказал однажды: «Лодевейк, что ты думаешь...» Принс прервал его: «Ханс ты должен говорить мне “господин Принс и вы...”»

Доктор Ян Зорхдрахер, друг многих шахматистов и сам большой любитель игры, вспоминает, как Принс внезапно обиделся на него и прекратил всякий контакт. Это осложнило бы процедуру ужина, куда были приглашены оба, тем более что, все общество состояло из восьми человек. Чтобы не омрачать атмосферу вечера, хозяин дома предложил на время ужина забыть о ссоре. Вечер удался. Веселью и шуткам не было конца, Принс и Зорхдрахер были в ударе и дружески беседовали, вспоминая старые времена. Полагая что конфликт исчерпан, Зорхдрахер, встав из-за стола и, продолжая беседу, что-то сказал Принсу. Тот ничего не ответил и отвернулся: соглашение было выполнено, и состояние холодной войны возобновилось.


Лодевейк Принс после выигрыша им чемпионата Голландии (1965)

Однажды, увидев меня, он ударился в воспоминания о Москве 1950 года. Во время того женского чемпионата мира Принс помогал Фанни Хеемскерк. Голландка на удивление всем длительное время составляла конкуренцию советским участницам. В Москве стоял холодный декабрь, и Фанни имела неосторожность пожаловаться на легкую простуду.

«Мы сидели в номере, готовясь к очередной партии, - вспоминал Принс, - когда в дверь постучали. В комнату вошли в сопровождении врача и переводчика два дюжих санитара с носилками и предложили Хеемскерк отправиться на обследование. “Скорая помощь” ждет внизу, так что проблем с доставкой в больницу не будет”, - заверили они.

Мы были совершенно изумлены и сказали, что речь идет только о кашле. “Вы не должны так легкомысленно относиться к здоровью. Может быть, у вас на Западе так принято, но в Советском Союзе здоровье человека стоит во главе угла, - стал уверять нас врач. - Госпожа Хеемскерк должна пройти обследование, после чего медики вынесут вердикт, сможет ли она вообще продолжать соревнование”.

Когда я спросил у врача, для чего она должна лечь в больницу, он отвечал, что для того и делается обследование, чтобы дать ответ на этот вопрос. В конце концов мне удалось убедить их, что это полная чепуха, но для этого пришлось звонить в голландское посольство, что оказалось совсем не простым делом, и потребовалось вмешательство на самом высоком уровне, чтобы Фанни оставили в покое. После чего ее заставили играть в один день две партии, и разволновавшаяся Хеемскерк проиграла обе...»

Он был одним из немногих живущих, кто еще лично знал Капабланку, и я как-то спросил о нем.

«Капабланка? - оживился Принс. - Я познакомился с ним в 1939 году в Париже, где играл в небольшом турнире. Капа часто бывал в кафе «Режанс», где часами резался в домино. Утверждали, что он был очень силен в этой игре. Нет, за шахматами там его не помню. Но в Париже мы только пару раз перекинулись фразами, а вот на Олимпиаде в Буэнос-Айресе говорили довольно часто. Конечно, он был несказанно рад, что занял первое место на доске и не скрывал этого. На закрытии ему вручили золотую медаль и начали съемку. Потом киношники подошли к Алехину и засуетились вокруг него, но Алехин рассердился и быстро покинул зал.

Во время той Олимпиады началась война. Алехин прекратил здороваться и даже замечать своего бывшего секунданта Элисказеса, игравшего за Германию. Мы шутили тогда, что Эли подвергся Алехиным «капабланизации». Кто мог представить тогда, что тот же Алехин год спустя напишет эти жуткие статьи в «Паризер Цайтунг...»


* * *

В 1964 году Олимпиада проходила в Тель-Авиве. Когда члены голландской команды начали расспрашивать амстердамского шахматиста и журналиста, после Второй мировой войны переселившегося в Израиль, о кошерном питании, тот посоветовал обратиться к Принсу: «Спросите лучше у Лодевейка, - сказал тот, - ведь он вырос с этим и знает все, конечно, много лучше меня...»

Лодевейк Принс был чистокровным евреем, сыном амстердамского раввина, умершим, когда тот был еще ребенком. В детстве его звали Салодье. Это ласкательное от Саломона, имени, данным ему при рождении.

Но сам Принс категорически отказывался быть евреем: случай в истории еврейства не такой уж из ряда вон выходящий. Да и в шахматах за примерами далеко ходить не надо: казус Роберта Фишера говорит сам за себя.

В одном довоенном журнале под фотографией молодого Принса было написано – Лодевейк Принс со своим новым носом. Он действительно изменил форму носа, завел короткие на французский манер усики, которые тщательно холил. Он и внешне напоминал скорее француза; такие типы встречаются нередко в Брабанте на юге страны, на границе с Бельгией.

Из своего детского имени Салодье он выбрал средний слог, и всегда подписывался: Лод. Принс. Именно под таким необычным сочетанием -  Лод. Принс - он был известен читателям газетных и журнальных рубрик.

Когда разразилась Вторая мировая война, Принс в составе команды Голландии находился на Олимпиаде в Буэнос Айресе (1939). Как и многие, он рассматривал возможность остаться в Аргентине, но все-таки вернулся в Европу.

На следующий год немцы оккупировали Голландию, и страна стала небезопасным местом для него: хотя сам он не хотел иметь ничего общего с еврейством и не считал себя евреем, нацисты, как известно, не разделяли такой точки зрения.

Он вспоминал поездку в Мюнхен в 1936 году, где все было организовано превосходно, а немцы вели себя в высшей степени корректно. До поры до времени он держался на плаву и даже давал сеансы одновременной игры и принимал участие в каких-то турнирах, но потом все-таки был вынужден уйти в подполье. Убежище на каком-то кораблике в Винкевейне ему помог найти Эйве, многим помогавший тогда.

Подавляющее большинство голландских евреев было отправлено в пересыльный лагерь Вестерборк, где условия были сравнительно сносными, за исключением одной детали: каждый вторник из Вестерборка поезд отходил на восток...

«Вы меня с кем-то путаете, у меня никогда не было никакого брата», - говорил Лодевейк, когда его спрашивали о родном брате, погибшем в Дахау.

Принс пережил войну и уже через две недели после ее окончания снова давал сеансы одновременной игры, а в конце 1945 года играл в Гастингсе.

В книге об амстердамском турнире 1950 года Лодевейк писал о восходящей звезде голландских шахмат: «Если бы Доннер играл хотя бы в половину той силы, каковой, как он сам думает, обладает уже сейчас, он был бы очень сильным шахматистом».

В 1951 году Доннер и Принс играли тренировочный матч. Тренировочным он был для Доннера, который должен был оплачивать «мастер-класс» соперника. Доннер выиграл 4,5 : 1,5. В следующем году они прервали какой бы то ни было контакт и до самого конца не разговаривали друг с другом.

Официально он стал гроссмейстером в 1982 году, ему было 69 лет. Принсу присвоили звание по совокупности успехов за достижения пятидесятых годов, и присутствовавший на конгрессе Доннер передал красочный отчет об этом событии.

«При перечислении получивших гроссмейстерский титул я, как во сне, услышал вдруг: “Принс”. “Повторите, пожалуйста!” - закричал я, почти теряя сознание, но слух меня не подвел: “Принс Лодевейк, Нидерланды”, - прочитал вице-президент Европейской зоны еще раз. Последним, что я помню, было то, как я медленно соскальзываю со стула вниз... От мысли о том, что я теперь старейший гроссмейстер Голландии, а Лодевейк Принс самый молодой, можно зайтись от смеха».

Он играл в двух турнирах ГМА в 1989 году в Москве и на Майорке. Конечно, на призовые места он рассчитывать давно не мог, но Гроссмейстерская Ассоциация полностью оплачивала все расходы, а Принс всегда любил путешествовать и часто бывал за границей еще до войны, что тогда звучало совсем не так обыденно, как в наши дни.

На Майорке, не желая иметь ничего общего с соотечественниками, к ресторанному столику голландцев он даже не приближался. Ханс Рее, с которым он два десятка лет назад прервал всякие отношения, предложил Принсу перемирие хотя бы на время турнира. Ради этого Ханс был готов пересесть на самый дальний угол стола. По словам парламентариев, с которыми Рее передал предложение, Лодевейк долго обдумывал его, но в конце концов отверг.


* * *

У него было три дочери (с одной из них я знаком). Принс лично занимался их воспитанием; надо ли говорить, что они должны были слушаться отца беспрекословно. Девочки подросли, и когда у них появились собственные взгляды на жизнь, он на длительное время прекратил с дочерьми какой-либо контакт.

В январе 1993 года ему исполнилось восемьдесят. Гроссмейстер композиции Кор Голдсхмединг, старый знакомец Принса еще по довоенному времени временно исполнял тогда обязанности президента федерации. Не имевший никакого отношения к четвертьвековой давности конфликту Принса с функционерами, Голдсхмединг отправился к именннику с букетом цветов. Он позвонил и, вручив букет, сердечно поздравил юбиляра. Поколебавшись, Принс впустил его вовнутрь. Он выслушал поздравления, оговорив, что принимает их от друга, а не от официального представителя ненавистного органа. Перед тем как Голдсхмединг покинул квартиру, они еще выпили по рюмочке и дружески посудачили о том о сем.

«Ах, Лодевейк! - воскликнула появившаяся сразу после ухода гостя жена Принса, - какой замечательный букет. Но почему ты выкинул его в помойное ведро?»


  


Смотрите также...