Познавший гармонию

Четверг, 25.06.2015 15:52

Уже пять лет, как с нами нет Василия Васильевича Смыслова. Этой осенью в издательстве "Андрей Ельков" выходит книга Г.Сосонко о седьмом чемпионе мира. В тексте, который мы предлагаем вашему вниманию, вы увидите и фотографии из личного архива автора, многие из которых публикуются впервые.

Позвонил ему 9 марта 2003 года. «Сегодня, Василий Васильевич, – юбилей».
«Какой еще юбилей?»
«Сегодня Фишеру шестьдесят лет исполняется ...»
«Да что вы, а ведь я его еще мальчиком помню. Как время-то летит... Вот Фишеру шестьдесят уже. Фишер... Читали мне, читали его высказывания. Он безумен, конечно. Безумен в своих идеях... Но вот попросили давеча ему книгу подписать: очень ему понравилась моя книженция. Подписал, конечно.

А знаете, совпадение какое: у нас сегодня утром в гостях дама одна была, подруга Надежды Андреевны, и спросила – правда ли, что Фишер самый гениальный игрок за всю историю шахмат? А я ей так сказал: правда, конечно, да только кроме него тоже были самые гениальные...
А между прочим, сегодня не только у Фишера круглая дата. Сегодня и Прощеное воскресенье! И надо всем друг у друга прощения просить. Так что вы уж простите меня, Геннадий Борисович, если я что-то не то сказал или сделал...»
«Простите и вы меня, Василий Васильевич...»


* * *

Впервые я увидел Смыслова на Кировских Островах в Ленинграде. Помню какой-то шахматный праздник, сеанс одновременной игры, элегантного высокого мужчину, неторопливо передвигавшегося от столика к столику, зрителей, плотным кольцом окруживших играющих, устремленные на сеансера взоры: сам Смыслов!  Было это в 1956 году, в доисторические еще времена.

Двадцать лет спустя мы сыграли первую партию на межзональном турнире в Биле. В Сан Паулу в 1978 году, когда я близко сошелся с ним, было Смыслову пятьдесят семь, и я не помышлял, что когда-нибудь буду писать о нем: нас просто связала душевная близость и мне всегда казалось, что разница в возрасте между нами меньше, чем разница лет.

Виделись мы бессчетное число раз: в Швейцарии, Франции, Англии, Аргентине, Югославии. И, конечно, в Голландии и России. В Москве у него дома и на даче, у меня – в Амстердаме. За несколько дней до того как он отправился в больницу, откуда уже не вернулся, мы говорили по телефону.

В частных беседах Смыслов был куда интереснее, чем в интервью. Мысли, подспудно присутствовавшие всегда: как посмотрит начальство? Не отразится ли это на выезде? Что подумают? - сковывали его. Он скрывался за общепринятыми формулировками и постоянно держал себя под контролем. Поэтому все интервью с ним, даже последнего периода, когда он позволял себе больше, чем в советские времена, кажутся мне пресными.

У нас выработался особый, шутливый тон разговора, который мы могли поддерживать длительное время. Со стороны могло создаться впечатление, что два великовозрастных студента продолжают пикировку, начатую много лет назад, хотя на самом деле нередко речь шла о вещах нешуточных, порой и трагических.

Несмотря на внешне несерьезный тон разговоров, я никогда не воспринимал Смыслова с комической стороны; тем более не делаю этого сейчас. Это было бы большой несправедливостью, а для меня, кроме того, и неблагодарностью.

Его монологи были так интересны, что я начал ловить себя на мысли: этого бы не забыть, а это – не должно пропасть для шахматной истории. Вспомнив Горация, утверждавшего, что на будущее полагаться нельзя, начиная с определенного момента я стал записывать его рассказы.

Здесь и там я привожу, казалось бы, маловажные факты, но как в работе детектива всякая мелочь помогает проникнуть в суть дела, так и мне представляется, что некоторые из такого рода записей способны лучше раскрыть облик Смыслова, чем перечисление в который раз его достижений и побед.

Думаю, он сам понимал смысл моих расспросов и к некоторым из них готовился, формулируя мысль четко и недвусмысленно. Сказал однажды: «Много вещей, Г., надо записывать. Вообще, это полезно очень - вести дневник, ведь из памяти исчезают детали, да и крупные события расплывчатые очертания принимают. Не говоря о том, что мы сами не очень-то и любим хранить кое-какие воспоминания в нашей памяти...»

Распуская пряжу наших диалогов, я вполне осознанно решил сохранить корявость, присущую почти любому разговорному общению, убрав разве здесь и там относящиеся ко мне комплиментарные слова. Чтобы не пострадало смысловое содержание, я оставил их только в считанных случаях, но это совсем не значит, что эти слова забыты.

Я осмелился взять его речь в кавычки: монологи Смыслова не пересказаны мною, а воспроизведены слово в слово. Некоторые из них, записанные на магнитофонную пленку, сохранили живые интонации его московского говора с «што», «канешно», «Масква», «п-а-анравился». Он говорил: «третьего дня» «нынче», «давеча» «всё от лукавого», «бес попутал», «надо было козьей ножкой», «суета сует». Часто повторял максиму, произнося ее то по-французски, то по-русски: fait ce que dois, advienne que pourra – делай что должно, и будь что будет.

Однажды рассказал ему о Крылове, не оставившем ни одной биографической строчки, а в присланную для корректуры биографию для словаря даже не заглянул: пусть пишут, что хотят... Комментировал: «Вот- вот. Надо делать, что тебе предназначено, а записчики найдутся...»

Как и у большинства людей, почти всё, прочитанное им, относилось к детскому и юношескому возрасту, но сохранилось в памяти навсегда, и он часто и с удовольствием цитировал русских классиков. Любил вставить в речь не только пословицу, поговорку, но и двустишие из Пушкина, Грибоедова, Некрасова, Майкова, врезавшиеся в память слова Гоголя, Островского.

Спросил его однажды: «Василий Васильевич, вы Гоголя когда в последний раз читали? Лет шестьдесят тому?» «Шестьдесят? А все семьдесят не хотите, а то и с гаком…»

Общаясь с ним, я замечал, что стилизуюсь под его манеру разговора и употребляю его словечки. «Ну что, Г., вчера всё к партии готовились, на прогулку не вышли? - спрашивал меня, расстроенного после проигрыша. - Но и вас не обошла участь сия...»

«Да уж, - слышал я собственный голос. - Звезды, верно, на небосводе не были расположены благоприятственно. Надо было, видать, козьей ножкой...»

Не выиграв у Карпова с лишней фигурой и утром выйдя со Смысловым на прогулку, спросил: «Что я вчера неправильно сделал, В.В.,? Что? Только не отвечайте, что звезды неблагоприятно были расположены. И что я должен теперь делать?» Поправляя очки, заметил: «Что делать спрашиваете? Отвечу - забыть! И как можно скорее! Вот что делать! А то сегодня вообще играть не сможете. Забыть!»

Видя нас постоянно вместе, коллега-гроссмейстер спросил меня как-то: «Откровенен ли с тобой до конца Василий Васильевич?»

Кто может ответить на такой вопрос? Откровенен он был, конечно, только со своей женой, Надеждой Андреевной, Надюшей, Надин, но это было не откровение, а что-то другое: можно ли быть откровенным с собственной рукой?  Она была частью его, и когда я говорил с ним по телефону, на заднем плане всё время звучал ее голос, бывший отображением его собственных рефлексов, даже скорее чем мыслей.

И куда бы ни приезжал В.В., войдя в гостиничный номер, первым делом доставал из чемодана и ставил на столик рядом с кроватью фотографию молодой улыбающейся Нади.

Он говорил мне вещи, которые обычно не говорят другим. И не только потому, что это был я. Просто всё сошлось: здесь не надо было держать ухо востро, когда говоришь с соотечественниками. Не надо было мучиться, коверкая английские или немецкие слова. К тому же опыт человека, прожившего почти три десятилетия в той же самой стране, делал само собой разумеющимся многое, чего не мог понять ни один иностранец. И наконец: человек того же цеха, той же профессии, интересы которого к тому же никоим образом не пересекаются с его собственными. Немало!

Были ли мы дружны? Если принять за определение истинной дружбы умение выслушивать, скорее чем рассказывать самому - без сомнения. Нам удалось занять идеальное расстояние в отношениях: встречаясь на турнирах и Олимпиадах (много реже приватно), регулярно, когда это стало возможным, разговаривая по телефону, мы создали атмосферу доверительную, и в это же время далекую от панибратства. Да и возможно ли было такое? Никто на моей памяти не называл его Вася; да и то - когда он выиграл у Ботвинника и стал чемпионом мира, было Василию Васильевичу только тридцать шесть.

Памятью обладал замечательной, хоть и воскликнул однажды, когда я начал теребить его, расспрашивая о старых временах: «Ой, Г., не будите во мне воспоминаний... Что было, то было и быльем поросло. Ничего не помню! Это мне благодать такая дана – забывать. Но удивительный феномен (фенóмен – как говорил всегда он сам): то, что надо было бы забыть, то и помнишь больше всего...»

Он постоянно и страстно увлекался чем-нибудь. В конце сороковых, начале пятидесятых годов это было столоверчение, спиритизм, которым, по его словам, занималось немало людей из высших эшелонов власти. Со многими был знаком лично, называл и фамилии.
Уже при мне был у него период, когда он только и говорил о свете в конце тоннеля и почти все свои речи начинал словами - а вот в книге «Ляйф авте ляйф» сказано...

Потом увлекался какими-то деревянным идолами, раскрашенными божками. Этот период начался у него после посещения Исландии в 1977 году, длился не очень долго и кончился тем, что в одночасье, разочаровавшись, он выкинул всё с глаз долой, из сердца вон.

Сказал однажды: «А вообще, я полагаю, что шахматы обладают каким-то мистическим свойством. Не уверен, что они из Индии к нам попали, а не атлантами завезены, жителями Атлантиды. Было это семь тысяч лет назад, я изучал эти вопросы досконально, тогда духи были еще, кентавры, потом люди с таким коричневым цветом кожи. Они вероятно из космоса к нам пришли...»

Застал я и период его увлечения НЛО, таинственными явлениями, инопланетянами, время от времени посещающими Землю. На турнире в Тилбурге в 1979 году, когда он в который раз начал говорить о летающих тарелках, Олег Романишин позволил себе какое-то ироническое замечание, и Смыслов не на шутку рассердился.

После поездки на Филиппины, насмотревшись как местные хилеры без всякой анестезии удаляют опухоли, был под сильным впечатлением увиденного, но потом прошел и этот период.

В июле 1999 года в его речах появился новый мотив: «Знаете, Г., что за даты близятся? Да вот именно! Нострадамусовы! А ведь Нострадамус многое правильно предсказал... Вот например...»

Рассуждал о деталях конца мира, приводя мне, сомневающемуся, решающий аргумент: я сам по телевизору слышал. Но как только все указанные сроки прошли, сошло на нет и это увлечение.


* * *

Всё победила религия. Такое случается нередко, особенно в годы, когда последний причал становится виден отчетливо. Утверждал, правда, что верующим был с молодых лет. Проверить это невозможно, но когда я познакомился с ним, носил крест на золотой цепочке, а во время прогулок, если представлялась возможность, всегда заходил в церковь, ставил свечку, крестился на иконы.

Знатоком Библии он не был,  но играет ли это какую-либо роль? Ведь для веры не нужны знания, и настоящая вера не имеет сомнений.

Он знал о моем равнодушии к религии, и когда я задавал вопросы, болезненные для каждого верующего, он сдвигал брови, и я слышал в его голосе интонации: правильный ответ на вопрос - что делал Бог до сотворения мира? - Занимался сооружением ада для задавателей такого рода вопросов!

Однажды, начитавшись на ночь Шестова, спросил его: разве Писание может выдержать очную ставку с самоочевидными истинами?

Насупился: «Вы, Г., всяких книжников, фарисеев да садуккеев читаете, а вместо этого полезнее было бы в церковь сходить, или хотя бы в синагогу».

Его увещевания действовали на меня так же мало, как рассказы о  появлении Девы Марии в Лурдской пещере или о превращении воды в вино. Но он благоволил ко мне и позволял высказывать взгляды, несозвучные с его собственными, при условии, что я не делаю этого очень часто и вопросы ставлю не слишком остро. Но когда я старался не перечить ему и проявлял смирение, он не мог не чувствовать, что это смирение Агриппы, согласившимся с апостолом Павлом: ты меня почти убедил.

Я стал избегать религигозных тем, поняв, что в споре убедить нельзя, а обидеть нетрудно. Тем более собеседника, слушающего не аргументы логики и рассудка, а обладающего верой, которая идет от сердца и потому не нуждается в доказательствах.

Как и все верующие, он считал земное бытие не более как переходом к вечному. Не знаю, каким виделся ему рай, если удастся, «на проскоке» (одно из любимых выражений!) очутиться там. Наверное, представлялся  местом, наполненным божественным пением, музыкой Баха, игрой в шахматы, прогулками по дивной природе, неторопливой беседой с друзьями.

Вспоминал: «В 77-м году был я секундантом Спасского на его матче с Гортом, и пригласили нас на прием в советское посольство. Дело было в Рейкьявике. Не помню уж о чем разговор зашел, но Борис Васильевич сказал так иронично советскому послу: а Василий Васильевич у нас в боженьку верует... Посол и особенно жена его так прямо и взвились – что-за чепуха! Прямо-таки мракобесие, поповщина, а у меня спрашивают: «Правда?» А я говорю: «Правда. Всё правда…»

Перед тем, как записывать в Голландии первую в жизни пластинку, волновался очень. Утром пошел в церковь, долго молился, а вернувшись из студии в Хилверсуме, где всё прошло отлично, сказал: «Не поверите, Г., подмигнула мне Мать Мария, давай мол, не робей, всё будет хорошо. Так знаете ли – у меня от сердца аж отлегло...»

В Элисте августом 1998 года я разговаривал с Майей Чибурданидзе и ее духовным наставником. Прощаясь, отец Рафаил, крупный черноволосый мужчина лет шестидесяти в рясе, спросил испытующе: «Ежели предал лучший друг, и друг простил предавшего на смертном одре – будет ли он прощен?»

На следующий день увидел в Москве Смыслова, которому и переадресовал вопрос отца Рафаила. Тот долго не раздумывал: «На том свете разберутся!» К этому ответу он прибегал не раз, когда речь шла не только о религиозных проблемах, но и о вопросах каждодневной жизни.

В 1982 году я побывал в Ленинграде. Хотя был у меня уже голландский паспорт, мне настоятельно рекомендовали не делать этого: стояли чугунные советские времена, и последствия такого визита были непредсказуемы. 

Игнорировав обязательную для пассажиров круизного судна программу с экскурсиями и посещением музеев, я следовал своей собственной. За несколько часов до отплытия теплохода, не удержавшись, заглянул в Чигоринский клуб.

«Двери-то какие обшарпанные, когда ремонт делать будем?.. Видите: иностранец пришел...» - сказал, войдя в знакомые с детства стены. История обросла подробностями. Потом рассказывали, что Сосонко, тайком приехав в Ленинград, обещал выделить десять тысяч долларов на ремонт клуба.

«Слышал, слышал, Г., про ваш набег, - говорил Смыслов, когда мы месяц спустя встретились на турнире в Тилбурге. - На проскок пошел? Совсем голову потерял?» - улыбаясь, по-отечески выговаривал мне.

Играли мы в пятом туре, все наши партии раньше кончились вничью, какие и без игры. Смыслов пассивно разыграл дебют, и с каждым ходом мое преимущество увеличивалось. Когда позиция черных стала совсем проигранной, он, приподнявшись на стуле, протянул руку и торжественно произнес: «Радуйтесь, Г., но не гордитесь. Я не могу играть против своих друзей!»

Ворчал и дулся на меня весь следующий день: «Этот? Да он родного отца за пятьсот долларов прирежет, а не то что десять тысяч кому-нибудь пожертвует. Жди от него...» Но потом всё вошло в привычную колею: каждодневные прогулки по окрестностям небольшой деревушки под Тилбургом, где жили участники турнира, и длинные-длинные разговоры обо всем.

Эту партию Смыслов не забыл и через два года в том же Тилбурге взял реванш. Играл он с большим воодушевлением, и я вспомнил Таля, заметившего, как «ввинчивает» в таких случаях фигуры в доску Василий Васильевич. 

Однажды рассказал ему о модной теории: чтобы добиться успеха в какой-либо деятельности, надо посвятить работе десять тысяч часов. «Десять тысяч часов, говорите? Не знаю, не знаю... Но я шахматами занимался в детстве много, очень много.  Не считал, конечно, но мог просидеть за доской часов восемь, а то и дольше.

Алехин, Капабланка, Тарраш, Нимцович. У отца в библиотеке примерно сотня шахматных книг в наличии было, вот их все и изучил. Может это звучит нескромно, но когда я читал книги эти, было у меня чувство, что всё это мне уже знакомо. В шахматах мне не нужен был никакой Карузо, чтобы давать советы. А Тарраша вы, кстати, читали? Это потом Тарраш у нас в немилость впал, у нас ведь многие в немилость впадали, вот и Тарраш впал, а так «Современная шахматная партия» – книга отличная. Очень доступно излагал всё Тарраш. Не читали? Очень советую, никогда не поздно...

А первый турнир сыграл я в 35-м году в летнем павильоне Парка Горького, было мне четырнадцать лет... А так - родитель мой меня дома выдерживал. Поначалу без ладьи играл, а потом дядя мой Кирилл Осипович, шахматист второй категории, со мной матч сыграл и получил я от него книгу Алехина «Мои лучшие партии». И надписал дядя Кирилл – “Победителю в матче, будущему чемпиону мира Васе Смыслову. 29 мая 1928 года”. Книга эта до сих пор у меня хранится...»


* * *

В нем, как во многих русских людях, было заметно с одной стороны - преклонение перед иностранным, восхищение качеством, обслуживанием в ресторане, сервисом, вообще отношениями между людьми, с другой - ироническим, порой и презрительным подтруниванием над всем этим.

Чувства, на первый взгляд противоположные, а на самом деле очень легко уживающиеся друг с другом. Они имели (имеют) место в России в разные исторические времена, нередко и с перекосом в ту или иную сторону.

Легко объяснимый синдром покупок был у всех, приезжавших из Советского Союза, но у Смыслова был рецидив этого синдрома: обмен только что купленной вещи. После осмотра обновки, когда и всестороннего обсуждения ее с коллегами, на следующий день торжественно нес покупку в магазин для обмена или возврата денег.

Не знаю, когда у него проявился этот синдром, но в середине семидесятых годов это был уже застарелый недуг, не поддающийся лечению. Думаю, что когда в первый раз обмен безболезненно удался, ему захотелось сладострастно испытывать это ощущение всё чаще и чаще, а потом уже и всегда. Как алкоголик, утверждающий, что может расстаться с пагубным пристрастием в любой момент, он не считал это болезнью, стараясь припомнить случаи окончательной покупки, или попросту утверждая, что может легко обойтись без обмена.

«Давайте, Г., погуляем, но прежде в магазин зайдем, купим кофточку Надежде Андреевне. А потом уж отправимся, куда скажете», - предлагал В.В. перед традиционной прогулкой перед туром. «Нет уж, вы сами, В.В., покупайте, я на улице подожду, а завтра пойдем с вами менять...» Смеялся.

В другой раз обменивали блузку, уже обмененную днем раньше, но в конце концов не показавшуюся ему из-за слишком вольного покроя.

«Вам действительно нравится, Г.? - спрашивал В.В. с той же интонацией как и сутки назад, при покупке только что обмененной кофточки. И вздыхая, добавлял: «Знаете, однажды играл я в Швейцарии и выбрал для Надежды Андреевны кофточку. Так она ее в пух и прах раскритиковала. И так получилось, что через два месяца секундировал я Спасскому в Женеве, когда он с Портишем играл. Зашел в универмаг, глаза прямо разбежались, и можете себе представить, Г., из всех фасонов и расцветок выбрал ту же самую кофточку, что в прошлый раз...»

Войдя однажды в большой магазин на торговой улице Амстердама и увидев платья и блузки различных фасонов и расцветок, комментировал: «А ситцы те французские, собачьей кровью крашены...»

«В.В., а почему говорят – в Москве теперь всё есть, а все-таки здесь покупают? – спрашивал у него в начале перестроечных времен. - В чем здесь штука такая?»

«А помните, Г., еще у Островского сказано – вам какого винца налить? – лакей спрашивает. Французского? Высшего качества? Это нам недолго. Наклеечку переменить и дело с концом. Всё поняли, Г.?»


* * *

На шансы ветерана в борьбе за первенство мира «наверху» смотрели скептически. Перед полуфинальным матчем с Золтаном Рибли (1983) он отправился на прием к председателю Спорткомитета Марату Грамову.

«В вашем возрасте, Василий Васильевич, - без обиняков сказал Грамов, - надо не за мировое первенство бороться, а думать о кое чем другом...»

Но несмотря на годы, сохранялись у него еще честолюбие, энергия и хладнокровие, необходимые для борьбы. Готовился к матчу как никогда и победил заслуженно, разгромив Рибли. Матч этот игрался в Лондоне одновременно с матчем молодого Каспарова с Корчным, за которым и следила главным образом публика и пресса. Я тоже приехал на тот матч, но частенько виделся и со Смысловым.

Потчевал однажды в гостиничном номере печеньем, привезенным из Москвы: «Попробуйте песочного, Г.,. Песочные Надюше особенно удались... Вы таких во всем Лондоне не найдете. Попробуйте, попробуйте... Какие вам там еще тирамису у итальянцев...»


Матч Смыслов - Рибли, Лондон, 1983

В последней партии согласился на ничью с лишней фигурой. «Почему?» – спросил у него. «Мне тот же вопрос, Г., и Гарри задал. Но Гарик ведь у нас еще человек молодой, горячий, но вы-то понимаете, что поступил я в соответствии с традициями.  Ну что я буду добивать Золтана, ежели ничья мне победу в матче приносит...»

Верил, что судьбой предназначено ему выиграть и у Каспарова, выйти на Карпова и снова сражаться за чемпионский титул. Не понимал, какую грозную силу представлял уже тогда Гарри Каспаров. Не говоря уже о дебютном репертуаре обоих – с трехлинейкой Мосина против танка!


Финальный претендентский матч. Вильнюс 1984. Часы включает Владас Микенас.

Вспоминал потом: «Когда я с Каспаровым в Вильнюсе играл, аудитория болельщиков-музыкантов четко разделилась: артисты оперного театра с Норейкой во главе - за меня были, а гастролировавшие там эстрадники, в том числе и Алла Пугачева, моего соперника поддерживали, он ведь младше меня на сорок лет...»


С коллегами по чемпионскому званию


Пять чемпионов мира. Москва 1990


Магнус Карлсен только что получил в подарок книги седьмого чемпиона мира. Москва 2004

Сказал как-то: «Когда за звание чемпиона мира борешься, надо постоянно быть готовым к военным действиям. Постоянно. А когда я чемпионское звание в 57-м году завоевал, появилось чувство, будто против меня весь остальной мир восстал. Я – против всего мира. Не способствовало это ни спокойной жизни, ни комфортному состоянию души. Можеть быть поэтому в матч-реванше Ботвиннику уступил, а не только потому, что болел во время матча. А может, потому и болел, что дискомфорт внутренний чувствовал... Ведь когда я матч-реванш Ботвиннику проиграл, всему народу объявили, что новый чемпион мира зазнался, плохо подготовился, в шапкозакидательство впал, вы ж знаете, как это у нас делается. А на самом деле болел я, и сильно болел, и не одну партию с температурой играл, после матча у меня даже воспаление легких обнаружили...»

Но слова «проиграл» обычно избегал бессознательно (или сознательно?). Говорил обычно: «В матч-реванше с Ботвинником меня постигла немилость судьбы».

Или: «В партии с Ботвинником в Гронингене в 1946 году впервые опробовал новую систему в Грюнфельде, но хотя разочарование пришлось пережить тогда, уже с Эйве в 48-м году в претендентах удалось победу одержать и моим именем система та названа».

Чемпионской ментальностью обладал с юных лет. Верил в себя, в судьбу, в собственное предназначение. Однажды сказал скептически:
«Дважды кряду победить в турнире претендентов? Пожалуй, ему это не удастся...»
«А вы то сами, Василий Васильевич? Вы то?!»
«Так то ж я!»

А когда в 1935 году Алехин проиграл матч Эйве, Смыслову было четырнадцать. Школьный товарищ спросил его: «Вася, хотел бы ты быть Алехиным?» - «Побежденным – нет!» - ответил подросток.


Только что закончилась последняя партия матча Ботвинник - Смыслов (1957). Чемпион мира с женой в толпе болельщиков. «Когда мы вышли из концертного зала имени Чайковского движение на Садовом кольце было остановлено...»


* * *

20.3.1998. «Знаете, В.В., мне тут книгу прислали о знаменитых шахматистах-евреях, в Израиле изданную. Там и вы помянуты...»

Засмеялся: «Ну это они мне польстили так, Г., просто польстили. Помню, говорили что-то об этом... Но нет, не думаю... - и снова после паузы: - Да-а-а, польстили мне, однако...»

Через несколько лет этот вопрос всплыл снова. «...мама моя еврейка была?..» Долгая пауза. «Да нет, пожалуй, не была... Хотя Рохлин и говорил что-то об этом, да и другие. Не знаю, не знаю... Нет, не думаю всё же, что была... Конечно, ежели вглубь идти, всё что угодно можно обнаружить. Да и то скорее по другой линии, по отцовской. Мне тут из Петербурга привезли отцовский диплом об окончании Технологического института. Так оказывается, был мой батюшка Иосифович, а не Осипович. Отец мой в 43-м году умер, а матушка пережила его почти на сорок лет, она с моим старшим братом жила. Но знаете, если копать, так и до Ивана Грозного можно дойти... Меня ведь всюду принимали с одинаковым почетом, хоть в Израиле, хоть в арабских странах. Я вообще на вопросы национальности очень спокойно смотрю. Вот звонили мне как-то из Еврейской Энциклопедии, составляли они список известных евреев. Тот же вопрос задали. Так я им так же и ответил: был вроде кто-то, но точно сказать не могу... А те: если вы сами точно не знаете, не можем включить вас в список. Так что мне, в отличие от Михаила Моисеевича, здесь гордиться особо нечем. Но знаете, Г., меня это и не занимало никогда...»

Оставим в покое и мы национальность седьмого чемпиона мира. Не в этом дело. И не в том, что Борис Васильевич Спасский говорил порой при совместном анализе – ах, Василéвич, Василéвич, умная еврейская голова. И не в том, что в последние годы выглядел он как библейский пророк, сошедший с картины Рембрандта.

Россия, его Россия была для него единственной родиной, и был он глубоко русским человеком. Латинская пословица «ubi bene ibi patria» и ее русский эквивалент – «где кисель, там и сел» – сказаны не о нем.

Говорил: «Перед поездкой за границу волнуешься, живешь этим, дни считаешь, а окажешься где-нибудь, так уже через недельку домой хочется, на природу, рыбку половить... А что Борис Васильевич давеча сказал о двух пушках, у меня на даче стоящих и в сторону Кремля нацеленных, то вы сами, Г., знаете - дряни у нас немало разнообразной, но как там у поэта сказано... - снял очки, протер стекла – “и хоть бесчувственному телу равно повсюду истлевать, но ближе к милому пределу мне всё б хотелось почивать”».

В 1977 году играли в турнире в Бразилии. Гуляя по Сан-Паулу, частенько доходили до «ливрарии» - магазине русской книги, но внутрь Смыслов заходить побаивался – не ровен час, кто увидит. Пока я рылся в книгах, ожидал меня на скамейке в скверике.

Перед выходным днем дал ему солженицинский «Архипелаг Гулаг». Утром сидел смурной в лобби гостиницы, ожидая работников торгового представительства, чтобы вместе отправиться в какой-то магазин за кожевенной продукцией.

«Ой, Г., что вы со мной наделали... Я до пяти не спал, всё читал, читал. Вспомнил то время... Верно, всё верно описывает Солженицын. Отец ведь мой тоже Технологический институт в Петербурге окончил. И сокурсников его в тридцатых годах арестовывали в Москве и в Питере. Он меня старался оберегать от всего, но я уже не маленький был, пусть всего и не понимал, но кое о чем догадывался...»
И, закрывая глаза, прикладывал руки ко лбу.

«Вот они... Идут... Идут, злодеи», - Смыслов уже заметил входящих через дверь-вертушку похожих друг на друга людей среднего возраста с короткими прическами. «Здравствуйте, здравствуйте, - поднялся им навстречу В.В. - Рад вас видеть! - А где же Никанор Иванович? Не получилось? Обида какая...»

Играли мы на финише, партия, обеспечившая ему фактически победу в турнире, стала формальностью. Быстро подписав бланки, мы отправились в странствие по Сан-Паулу и вернулись в гостиницу, когда уже совсем стемнело. Говорили о многом, но помню только, что очень был В.В. под впечатлением книги «О нашем уповании» - бесед отца Дудко, популярного тогда среди верующих. 

Помню и как несколькими годами позже огорчен был В.В., когда пастыря вынудили выступить по телевидению с покаянными словами. «Плоть слаба, слаба», - вздыхал Смыслов. Но и сочувствовал отцу Дудко: «Если уж апостол Петр три раза испытанию был подвергнут и отрекся, что уж от простых смертных требовать...»


* * *

В 1979 году Лев Альбурт попросил политическое убежище в Западной Германии. «Будем говорить, что его похитили...» - инструктировал на собрании руководитель делегации «Буревестника». «Похищали раньше девушек...» - невозмутимо комментировал его слова Василий Васильевич.

По возвращении в Москву всю команду прямо с трапа самолета отвезли в здание профсоюзов, где их уже ждали чиновники, среди которых нетрудно было заметить молодых людей, особенно внимательно слушавших выступавших.

Первым предоставили слово Смыслову. Повисла долгая пауза. По словам очевидцев, Василий Васильевич держал ее по меньшей мере минуту. Наконец произнес: «Лев Осипович Альбурт был человек не моей генерации...» После чего замолк снова. «Что же еще можно добавить?» – спросил он скорее самого себя. И продолжал: «Тип демонический. Можно было ожидать любых поступков...»

В Монпелье (1985) во время кандидатского турнира мы встречались за несколько кварталов от гостиницы: уж больно много с советскими гроссмейстерами приехало на этот раз «сопровождающих». В последний день за завтраком он шепнул: через полчаса на том же месте?

«Г., я для вас подарок захватил. Всё вы меня книгами баловали, а теперь я ответный ход сделаю: это мне местный житель один русский в начале турнира презентовал. Никак не могу везти с собой в Москву...»

Он вынул из-за пазухи и вручил книгу, на обложке которой я прочел: Данте Алигьери “Божественная комедия. Ад.” Перевод Бориса Зайцева.

«Позвольте В.В., Данте был, конечно, диссидент и его изгнали из отечества, но дело было, почитай, как шесть веков назад, можно сказать, что за давностью...»

«Вы всё шутки шутите, Геннадий Борисович, а посмотрите лучше, что там внизу написано. Посмотрите, посмотрите...»

«Ymca-Press написано. Название издательства, ну и что?..»

«Вам – “ну и что”, а ежели таможенник спросит - а где вы книжечку эту купили? Что мне говорить? Вот то-то и оно. Так что, получайте в качестве презента Данте и не сопротивляйтесь. Пусть у вас дома в Амстердаме на полке стоит».

«Спасибо, В.В., у меня, признаюсь, Данте нет. Когда-то пытался осилить и... не пошло, дело было, правда, в молодые годы. А вот недавно прочел, что «”Ад” – гениальный, а “Чистилище” и “Рай” – много слабее. И объяснение: человек по природе своей порочен, потому и удался так  “Ад” Данте. Что скажете?»

«Ох, Г., у нас через час автобус в аэропорт и – в Москву, а вы мне такие вопросы задаете. Давайте прощаться лучше, да возвращайтесь в гостиницу первым, неровен час – заметит кто, что я с вами гуляю. А я уж один добреду, береженого бог бережет...»

Приехал на турнир «ИБМ» в Амстердам (1981). Один.  «А где же Саша Чернин»? – спросил у него невинно. – Саша ведь в прошлом году вторую группу выиграл и в главном турнире должен играть».

«Чернин? Да у него и душа, наверное, черная, - с чувством отвечал Смыслов. - Нет, не говорите, Г., фамилия человеку зря не дается. Не дается! Я вот такой случай помню. После Олимпиады в Тель-Авиве в 64-м году была у нас экскурсия в Иерусалим. Показывал нам все отец Гермоген, импозантный очень мужчина. Стоим мы, значит, в доме, где “Последняя Вечеря” была, и объясняет нам отец Гермоген, кто Его предал, как и что.

«А как же он всё заранее знал? - спрашивает человек, нас, шахматистов, сопровождавший. - Ему что, сигнал кто дал?»

Тут отец Гермоген подобрался весь и громко так отвечает: “Он всё знал! Он Божьим Сыном был!” А фамилия нашего сопровождающего из соответствующих органов была Приставка. Так что, Г., видите, фамилия человеку зря не дается...»

«Да о чем вы, В.В.? Причем здесь фамилия? Вы ведь даже не видели Чернина, он же совсем молодой человек, он же не виноват, что вам в Амстердаме  захотелось сыграть...»

«Нет, Г., сказал я, когда узнал о турнире. - Не бывать этому! С нами Бог и Крестная сила и пошел к Сергею Павловичу!» (С.П.Павлов – председатель Спорткомитета СССР - Г.С.)

Когда я качал головой, брал меня под руку, успокаивал: «Вы, Г., еще сами молодой человек. У вас, Г., фактически, еще вся жизнь впереди...»

«Хороший ведь человек Василий Васильевич?» - задал мне риторический вопрос гроссмейстер, видевший наши ежедневные прогулки. И сам ответил на него: «Хороший, конечно. Но ты ведь знаешь В.В. только заграничного разлива...»

И начал объяснять, что есть другой Смыслов, не упускающий своей выгоды, вспоминал случаи, когда тот отправлялся на заграничный турнир вместо кого-то, имевшего больше прав на эту поездку. Рассказывал историю с Геннадием Кузьминым, о том, как «заменил» В.В. того на межзональном турнире.

Объяснял, что имеются у Смыслова покровители наверху, и рыбку ловит с Петром Ниловичем Демичевым, стоящим на самом верху в партийной иерархии, имеются и другие. Что здесь сказать. Наверное, всё так и было. Наверное. Отвечу на это герценовским: правда мне мать, но и Смыслов мне Смыслов!

Зная, как потрафить ему, прочел однажды отрывок из воспоминаний Алексея Пантелеева, писателя, получившего из рук секретаря питерского обкома Григория Романова орден и побредшего в Спасо-Преображенский монастырь. 

Вот эти строки, посмертно опубликованные уже в перестроечные времена: «Стыдно признаться в этом и тягостно употреблять это слово, но понимаю, что тут есть все-таки и некоторая доля авантюризма – в этом хождении по острию ножа. Но, разумеется, главное – не это. Главное – потребность омыться, очиститься, а также, не скрою, и возблагодарить Бога за то, что при всей двуличности моей жизни я ничего не делаю заведомо злого, что охраняет меня Господь от недоброго, наставляет на доброе».

«Как хорошо сказано, Г., вот и я так же, и я так же... Знаете, мне ведь тоже предлагали в партию вступить, но под тем или иным предлогом благовидным отказывался... Не прямо, конечно, отказывался, но как-то тянул и тянул, потом за границу уезжал на какой-нибудь турнир, так и отстали в конце концов. Оберегал, видно, меня Господь от дурного всего, даже если грешен бывал порой...»


* * *

Летом 1987 года играл в межзональном турнире в югославской Суботице. Каждое утро, когда все еще спали, мы встречались в купальне на озере. Смыслов приходил еще раньше меня и по виду его можно было заметить, что он уже выкупался: белое веснушчатое тело, покрытое красным загаром, было облеплено зелеными нитями так, что он походил на водяного.

«Не беспокойтесь, Г., вода замечательная, а что водоросли, так это только об экологии хорошей свидетельствует», - заверял меня В. В., когда я подозрительно косился в его сторону. Спрашивал с невинным видом: «Вы, Г., после завтрака что делаете?»

Делать мне было особенно нечего: дебютный репертуар моего подопечного Льва Альбурта представлял из себя защиту Алехина да волжский гамбит, многажды пересмотренные, а сам Василий Васильевич к партиям не готовился вовсе. После завтрака гуляли по парку, беседуя обо всем на свете, но главным образом о Советском Союзе: летом 1987 года страна уже мало походила на ту, в которой Смыслов прожил всю жизнь. В конце прогулки В.В. предлагал зайти «хотя бы на минутку» в местный универмаг.

«В какой универмаг, В.В.? Вы же неделю назад в Париже были, а через месяц в Швейцарию едете, ну зачем вам универмаг в Суботице, он и от московского-то не отличается», - слабо сопротивлялся я.

«А вот здесь ты как раз и ошибаешься», - со знанием дела говорил Владимир Багиров, пару раз разделявший с нами прогулочную процедуру. Багиров был секундантом Таля и ждал полудня, чтобы разбудить своего подопечного.

Август 1994. Смыслов прилетел в Амстердам играть в Доннеровском мемориале. Встретил его в аэропорту. Багажа нет, в руках небольшая сумка.
«А что мне нужно? Всё в руках Божьих...» В машине: «Я вот, Г., недавно пословицу услышал: духом к небу парит, а ножками в аду перебирает. И подумал: не обо мне ли пословица сия? А позавчера был в первый раз в жизни на исповеди. Батюшка спрашивает: «Грешен?»
«Как, отвечаю, не грешен. Грешен, конечно».
«А в чем главный грех видите?» «Говорю: в .........»
«Так прямо и сказал?»
«Так и сказал, это же батюшка. Мое дело в грехах каяться, а его – эти грехи отпускать. Вам говорю, Г., доверительно, потому что имею к вам расположение...»

Ужинали часто вместе, а однажды отправились прямо из турнирного зала пешком ко мне домой. «Я давеча на даче был, так там девочка, малая совсем, листья граблями собирала... Я давай ее хвалить, а она – так я ж большая, мне уже пять лет. И граблями так ловко, ловко... А Надежда Андреевна говорит – ты не то что листья в кучу собрать, ты и костер разжечь не можешь.

А на даче хорошо у нас, très jolie, как Альберик О’Келли говорил. Très, très jolie… Да, Альберик... А я ведь в Москве живу как барсук. Знаете, Г., барсук норку роет, в ней ход есть и еще один запасной - поднорок. На всякий случай, если кто нежеланный пожалует... Так вот и я. А вот хорошо было, если бы Геннадий Борисович мог бы просто приехать ко мне на дачу, а мы бы навестили его в Амстердаме, а тут всякие визы напридумывали...»

Вдруг ушел взглядом куда-то: «Я вот всё думаю, у меня же сегодня с Рее пешка лишняя была, должно быть я выигрыш где-то упустил, а если бы я слона на b2 расположил, на большой диагонали? Помните позицию?..»

Уже на подходе к дому остановился и, поправляя очки характерным жестом, посмотрел со значением: «Скажу вам, Г., один рецепт. Но применять его следует в случае тяжелой болезни, ежели врачи объявили, что спасенья уже нет. Рецепт этот индийский, проверенный, многие поколения...»
«Да не тяните, В.В., что за рецепт такой, рассказывайте уже...»
Пристально глядя мне в глаза, торжественно произнес: «Мочу надо пить!»
«Как мочу?..»
«А вот так! Собственную! И четырнадцать дней кряду, потому что ежели меньше, эффекта не будет. Организм не перестроится и прока никакого не будет. Я в журнале статью читал и там говорится...»

Вера его к напечатанному была абсолютной. Вера и постоянный контроль: что может и что не может быть вынесено на бумагу. 

«Хорошо вы, Г., написали о Мише Тале, всё правильно. Но уж больно откровенно, как-то по-западному. Пусть всё и было так, но даже не знаю... слишком уж по-европейски».

Когда спросил о Тартаковере, которого Смыслов знал лично, стал говорить что-то об остроумии, мяться.

Наконец собрался с духом: «Даже не знаю, стоит ли рассказывать... Может быть, не для печати, Г., но, знаете... регулярно в казино ходил Савелий Григорьевич, особенно если приз какой получал, и всё в казино спускал. Но, может, не стоит писать этого, Г., какой это пример для молодых... Хотя молодые у нас такие пошли, – помните, что Салтыков-Щедрин писал – За червяка присягу под колоколами принять готовы!»

Дома у меня расслабился, выпил белого вина, спрашивал, сколько калорий имеет каждое блюдо - калорийный подсчет в моде был тогда, - а в конце обеда вздохнул печально: «Я, Г., наверное, калорий 1500 навернул, а то и больше, хотя мне салата и фруктов за глаза и за уши хватило бы. А вы - для будущего - запишите рецепт супа вегетарианского. Надежда Андреевна его божественно готовит. Записываете? Во-первых, цветная капуста необходима, во-вторых...  И сметаны, сметаны не забудьте, без сметаны Г., совсем другой вкус, знаете...»

Вышли в сад. «А вы, Г., знаете, что не только животные, но и растения чувствуют отношение к ним. Если подходит кто-нибудь с нехорошими намерениями, лист сорвать или покорежить как-то, они даже съеживаются. Вы даже не сомневайтесь, я сам по телевизору слышал, специалист говорил... А тюльпаны, Г.,  ваши у нас на даче прижились, и лиловые, и красные, но мне белые особенно нравятся...

А я всё думаю между тем, неужели не было выигрыша сегодня с Рее? У вас шахматы дома есть?..»

Во время анализа,  разминая пальцы, спрашивал: – «Всё посчитали, Г.? А под атаку попасть не боитесь? Пешка лишняя, конечно, но ведь и мат получить можно...»

«Вы, В.В., завтра с Бронштейном играете, помните первую партию с ним?»

«С Бронштейном? Помню, прислал мне в 40-м году Юдович партии двух украинских шахматистов, выполнивших нормативы мастерские, и заключение дать попросил - достойны ли звания?

А мне самому девятнадцать только исполнилось, хоть и числился я членом квалификационной комиссии: ведь в то время всех обязывали общественную работу вести. Просмотрел партии и резюме дал: оба достойны! Было это ровно 55 лет назад, а фамилии их были - Болеславский и Бронштейн. Вот так-то!»

11.9.94. Турнир «Интерполис» в Тилбурге. Прогуливаясь во время тура, отвел меня в сторонку: «Г., меня память подводить стала, прямо кошмар какой-то. Вот смотрите, Гик партию рядом со мной играет, знаете, который книжки с Карповым пишет. Не узнал его, а ведь Гик у меня не раз интервью брал и дома бывал и совсем недавно даже, а тут совсем не узнаю. Ну не может человек так измениться, верно дело во мне...»

«Да не Гик это, В.В., не Гик. Это Глек, гроссмейстер из Москвы». «Как вы сказали? Глек? Никогда не слышал... Ну прямо от сердца отлегло, а я-то думал: много раз человека видел, а не узнал, совсем стар стал Смыслов. А вы видели, как я вчера с Сейраваном ловко королем на f7 ускользнул и партию выиграл? Так был доволен, что Надежде моей в Москву на радостях позвонил. Вы думаете, следует включить эту партию в избранные? Вы так думаете? Впрочем, Г., всё это от лукавого, от лукавого.  Ох, что-то я совсем расхвастался ...»
Я долго разговаривал тогда с Ботвинником, потом разбирал на следующий день на магнитофон записанное. Спросил Смыслова:  «Что бы мне еще спросить у М.М., - что думаете, В.В.? Я вчера с ним четыре часа кряду говорил...»

«Что спросить? Да я Г, с ним не так давно  о мышлении говорил. И знаете, что понял? Что мышление у Михаила Моисеевича сугубо материалистическое, я бы даже сказал – машинное. Ничего духовного, сплошной рационализм... Наши дачи километрах в двадцати друг от друга, видимся мы пусть и не часто сейчас, но по телефону говорим, и есть, знаете, вопросы, по которым я с ним не спорю.

Вы ведь знаете, что если М.М. сформировал свое мнение о чем-нибудь,  не изменит он этого мнения до конца жизни. Впрочем, всё это суета и томление духа, а вот у Михаила Моисеевича и томления духа нет. Ведь Михаил Моисеевич до сих пор «Правду» выписывает и говорит – у нас теперь дерьмократия...»

5.5.1995. Услыхав сообщение о смерти Ботвинника, позвонил ему на дачу. «Да, Г., вот такие дела у нас. Всё казалось – вечный. Что переживет всех нас Михаил Моисеевич, царствие ему небесное... Только не верил он ни в какие царствия, думал, что машина будет всем править... Так что я стал теперь, Г., как это говорится – правофланговый? левофланговый? Как вы давеча Тютчева поминали? - Дни сочтены, утрат не перечесть...Так вот и я на роковой стою очереди».

14.12.95. По телефону. Он только что вернулся из Питера. Настроение, по голосу слышно – приподнятое. «Я, знаете, Г., сейчас в Петербурге два раза пел, один - в конференц-зале «Астории», другой - в Музее музыкальных инструментов.

Это бывший особняк графа Зубова, еще Екатериной Великой за особые заслуги ему подаренный, если вы, Г., понимаете, что я имею в виду. Туда ведь еще Александр Сергеевич захаживал, так я по такому случаю даже фрак в Мариинке напрокат взял...»

11.9.96. По телефону. Он вернулся в Москву из Франции, где проиграл матч 1-5 тринадцатилетнему Этьену Бакро. Расстроился невероятно: «Всё, всё потерял – и Эло пункты, и честь! Всё! Но как играл мальчик со мной, как играл! Как подготовлен был! Играет он, значит, дракон, а я – вариант ему, который с Ботвинником в матче применил. Редчайший! Когда не только мальчика, отца его на свете не было. Так он и тут всё знал, новинкой ответил. После матча мне Дорфман говорил – у мальчика уже столько тетрадей с вариантами заготовлено...  Я опустошен, Г.,  совершенно, опустошен... »


Этьену Бакро тринадцать лет

«Да забыть всё надо, В.В., Забыть и всё... Как вы меня в Тилбурге двадцать лет назад учили: “Забыть!”»

«Да, вы правы - забыть... Забыть! Но как забыть, когда такой разгром... Иначе и не скажешь: разгром! Форменный разгром».
22.2 - 3.3.96  Канны. Играли вместе в турнире: сеньоры –французские юниоры. «Компьютер? Вы шутите, Г., я и так ничего не вижу, так мне еще и компьютер. Был в Москве какой-то, так я его крестнице подарил, пусть ее мальчишка забавляется...»

Стоял часто на сцене спиной к залу, рассматривая свою позицию на демонстрационной доске. Английский совсем ушел, даже с мальчиками анализировал по-русски. Те стеснялись сказать, что ничего не понимают и только с пиететом внимали вельтмейстеру.

Гуляли в последний день с ним и Надеждой Андреевной по залитой солнцем набережной Круазетт, потом зашли в церковь. Они ставили свечи, крестились, просили о благополучном возвращении в Москву. Потом в рыбном  ресторане заказали буайбес, пили белое вино, расслабились, были хороши оба. Признались: первая горячая пища за всё пребывание в Каннах; что-то в магазине покупали, а так - взяли печений всяческих и кипятильник с собой из Москвы...

Ноябрь 1996. По телефону. «Пожелайте, Г., мне успеха сегодня: выхожу на большую сцену! Нет, до Большого театра не дошел, но в Большом зале Консерватории пою сегодня вечером. Что? Да весь мой репертуар, а в конце – с хором – «Жили двенадцать разбойников», помните пластинку в Хилверсуме записанную?..»

Февраль 1997. Я – в Москве. Клуб на Гоголевском. В.В. очень возбужден: только что вышел новый диск, дарит его. Говорит о музыке, о карме, о предназначении, о планах на будущее: «Вы знаете, Г., Страдивари наиболее плодотворно работал с 72-х до 93-х лет. Так что у меня всё еще впереди!»

Ноябрь 1997. Турнир в Хоговейне. Сыграл он там неудачно. После закрытия на следующий день вместе с Надеждой Андреевной – машиной в аэропорт Схипхол.

«Глаза, Г., совсем отказали. Не видел ничего, ну совсем ничего. Думал даже отказаться от турнира, а неудобно: все-таки только четыре участника. Спрашивать у судей, сколько ходов сделано - нельзя. Даже записывать по-настоящему не мог, как-то поднес поближе к глазам собственный бланк, так сам ничего не мог разобрать, каракули какие-то...
...а вы заметили, Г., как я на закрытии пел и верхнее «ля» взял, значит, уже в тенора перехожу… А диск я выпустил фактически на свои деньги – получил от спонсоров только пять тысяч долларов, пришлось свои восемь докладывать...»

Аэропорт. На двоих один чемодан с оторванной ручкой, вместо нее скрученная вдвое бельевая веревка. По виду – куплен чемодан еще в 53-м году в Швейцарии. «Зато ни с каким другим не перепутаешь!»

Попрощались уже, но вдруг отошел в сторону и с истомой душевной: «Вспомнил снова, какую партию вчера ван Вели проиграл... Сначала преимущество очевидное было, потом равно, а потом... – нет, ужасно, ужасно, прямо наваждение какое-то… Повела куда-то руку нечистая сила...» И, качая головой, пошел к паспортному контролю.


* * *

Пение было его страстью. В молодости задумывался о профессиональной карьере. В 1951 году прослушивался в Большом театре, прошел первый тур, но срезался во втором.

Любимым певцом Смыслова был Карузо, и В.В. часто рассказывал, как великий итальянец явился к нему во сне и дал важные указания по певческой технике. Зная, как доставить удовольствие, подарил книгу о его любимце. Жена читала книгу вслух, а открытку, посланную ему из Сорренто, где умер Карузо, видел однажды у него на столе на даче.

В Тилбурге за завтраком к нашему столу в ресторане подсел Эрик Лоброн. Представив их, сказал, что немецкий гроссмейстер тоже увлекается пением. Оживился В.В. - «А как вы это делаете?»

«Обычно я пою по утрам под душем...»

«Нет, я спрашиваю, как диафрагма у вас при этом расположена?.. Вы, Г., переведите ему, что всё дело в дыхании, в дыхании. Поэтому расположение диафрагмы очень важно. Я, например, тоже раньше диафрагму неверно держал. Она должна вся работать, а не только часть ее. Мне Карузо всё рассказал... Пусть симпатичный молодой человек и не сомневается...»

Смыслов встал и для подтверждения своих слов в утреннем ресторанном зале взял несколько нот.


С Галиной Вишневской

* * *

«Когда я в Маниле на межзональном был, разговаривал с секундантом Юдасина – Некрасовым. Он читать по руке умеет и сказал мне Некрасов, что согласно линии жизни предназначено мне было чемпионом дольше оставаться, чем один год. А когда спросил его, как книгу свою назвать книгу, он сразу сказал: «Жизнь, вдохновение и гармония». Думаю, что как-то похоже и будет называться книга. Шахматы ведь гармоничны именно в таком виде как они есть. А шахматы Фишера – бред какой-то. Они лишаются гармонии, которая в них заложена.

Я вообще и в жизни, и на шахматной доске сразу чувствую, когда гармония нарушена. Вот составлял книгу моих лучших партий, начиная с 1935 по 1991 год, набралось всего 321 партия. Если рассматривать их с точки зрения чистой гармонии, только одна десятая безоговорочно подошла под эту категорию. А вот жизнь, знаете, много шире шахмат, и возможность совершить ошибку тоже много больше. И я всегда остро чувствовал, когда что-то не то делал, и свербило меня это потом, не давало покоя...»


Август 1998. По телефону. Он только что вернулся в Москву из Вены, где играл в турнире  женщин с ветеранами.

«...как было в Вене, В.В.,? В Вене три девицы – вени, види, вици?»

«Какое там вици, Г., я теперь по види больше. А что вици касается, то девицы сами нам чуть вици не устроили. Если бы не Виктор Львович, гигантский плюс набравший, вообще проиграли бы сеньоры. А главная неудача музыкантов постигла: Портиш и я – по минус два набрали, а Тайманов вообще минус семь. Мы с Портишем, значит, всё пропели, а Тайманов, получается, не на те педали нажимал.
Что? В чемпионате страны отказываетесь играть? Ни в коем случае, Г., играть нужно. Побейте пижончиков. На меня посмотрите: полуслепой гроссмейстер, а играет. Но случается, конечно, как в Вене: и меч его выпал из дрогнувших рук, или что-то в этом роде. Помните, как Яков Герасимович Рохлин книгу свою назвал? «Мыслить и побеждать».


Василий Васильевич Смыслов, Михаил Моисеевич Ботвинник и Яков Герасимович Рохлин

А вообще-то я, Г., в шахматах в фатум верю, в судьбу. Вот играл, помню, с Осипом Самойловичем Бернштейном. Дело было в Гронингене в 1946 году. Ладейный эндшпиль на доске – сдаваться надо Осипу Самойловичу, другой на его месте и сдался бы. Симпатичный был человек Бернштейн, адвокат старой школы еще, но игрок кофейный.  Ну и начал головой качать Осип Самойлович, да приговаривать – русский его был замечательный: “Ах, жулик московский, жулик московский, так обманул старого дуралея...”

Рассмешил меня Бернштейн, я возьми и сделай ход, не подумав, вот и на пат нарвался. Потом частенько мы в гостинице у меня в номере сиживали, он мне всё партию с Котовым показывал: “Посмотри, Васенька, - говорил, - как я Котова жертвой ферзя обыграл. Мечтал всё до смерти в Россию съездить, антоновку попробовать. Много, говорил, я в своей жизни яблок попробовал, но антоновка...”

«В.В., вы ведь с ветеранами известными с раннего возраста играли. И с Тартаковером, и с Бернштейном, и с многими другими. Что вы ощущали, встречаясь с ними?»

«Что ощущал? Уважение – в первую очередь, хотя и закрадывалась мыслишка, молодости присущая: ну что, старикан, соображай побыстрее... Даже по отношению к Ботвиннику, такое чувство, признаться, было, хотя он старше меня всего-то на десять лет.

А знаете с кем мне физически неприятно было играть? С Геллером, царствие ему небесное. Всё верно вы о нем написали, мне Надежда Андреевна читала... Было, было на лице у него написано: изничтожить соперника, растоптать, а я тоже втягивался в чувства аналогичные и выводило это меня из привычного состояния поисков гармонии за доской. Я уже потом всё понял и потому  соглашался с ним порой на ничью в позициях, где еще играть можно было, лишь бы закончить всё поскорее, не впасть в такое же состояние.

Вот ведь у Ботвинника, у Эйве, у Решевского такого ясно выраженного и написанного на лице инстинкта не было, а что Сэмми мог несколько раз подряд ничью предложить, это – другое, это мне не мешало, потому что понимал: делает Решевский это в пылу борьбы.

А когда я с М.М. играл, возникали по ходу матчей время от времени напряженные ситуации. На шахматной доске – само собой, у нас, знаете, была масса результативных партий, но я не о том, об отношениях вне шахмат. И заметил я, что ежели, несмотря на конфликтные ситуации, отношусь к сопернику с уважением, то и играю лучше... Такое отношение душу очищало, и мог я сосредоточиться только на доске и фигурах. А когда негатив перевешивал и эмоции захлестывали, уходило вдохновение и результаты снижались...»

Июнь 1999. Турнир памяти Петросяна. Москва. Гостиница «Космос». В казино гостиницы каждый вечер разыгрывается машина. Вглядываясь почти ничего не видящими глазами, терпеливо ждет, что именно его номер выиграет. Всякий раз после появления цифр на табло смеется:  «Опять мимо денег проехали!» Но видно, что действительно надеялся и верил крепко.

1 января 2000. По телефону. Поздравил с Новым годом. Трубку взяла Надежда Андреевна: «...вышел вчера В.В., как всегда, к гаражу - костей снести: у нас пес во дворе живет, вот В.В. его и прикармливает. Возвращается через четверть часа, а я ему говорю – Ельцин в отставку ушел! Смеется Смыслов  – не успеешь на минутку выйти пса покормить - президенты от престола отрекаются!»

7.8. 2000 По телефону. «Знаете, Г., рядом с нашей дачей вырубили вековые сосны и начали строительство – чего бы вы думали? – Гаража! Раньше у нас всё было запрещено, а теперь – наоборот – всё разрешено, всё можно. Особенно, если денежки есть... Прямо как у Чехова -  причем здесь вишневый сад, когда деньги нужно зарабатывать!

Мы с Надеждой Андреевной только что с Анатолием Евгеньевичем разговаривали, он лучше нашего в таких делах понимает.  Так он прямо сказал – ничего поделать нельзя, надо в кооператив идти, он всё решает. Не думал я, что на старости лет о таких проблемах придется думать, а вот пришлось. Как там Пушкин писал – И сам, покорный общему закону, переменился я...  Так, кажется. А вообще все беды в наше время, Г., от бездуховности. Нужно в первую очередь Ленина с Красной площади убрать, захоронить где-нибудь, а Сталина – в Грузию отправить, иначе не будет прока в нашем отечестве...» 

Надежда Андреевна – на втором плане:  «Да уж, конечно, раньше лучше было, ведь когда мы в Ленинград приезжали, всегда в «Европейской» останавливались, за номер пять рублей платили, а теперь что?»

Март 2001. По телефону. Торжествующе: «Составил 64 этюда! Приближаюсь к сакраментальной цифре 66. Хотите продиктую? Есть карандаш и бумага? Или так запомните? Вы, Г., говорите, что Тимману мои этюды понравились, селезневские напомнили? Яну привет, конечно, передавайте, только этюды мои не похожи ни на селезневские, ни на григорьевские. Смысловские этюды! Какой темы последний этюд? А кто его знает. Моя тема! Смысловская! Никогда еще такой темы не было... Вы, Г., узнали, хотят ли издать книжечку моих этюдов в «New in Chess»? И сколько предлагают? Всего-то? Пусть к этой сумме еще нулек пририсуют, а то и два, я ведь не кто-нибудь, а седьмой чемпион мира!  А спонсоры? У них что там спонсоров нет?..»

После упоминания тысяч долларов, мог спокойно  сказать – да я за это цельных сорок рубликов отвалил - не давая себе труда вдуматься, насколько ничтожной является эта сумма по сравнению с только что упоминавшимися им. Регулярно выезжая на Запад в течение шестидесяти лет, он имел очень смутное представление о ценах за товары и услуги.  

Гуляя в маленькой деревушке под Тилбургом, доходили до церкви, когда и заглядывали в нее. «Цифры какие-то устрашающие – ужаснулся  в первый раз, останавливаясь у лоточка со свечками. 50, 100  – неужели это в гульденах?»
«Да нет, В.В. – это в центах, в центах».
«Точно знаете, Г., что в центах? А то неровен час...»
«Точно, точно, В.В.»
«Ну тогда можно и свечечку поставить...» И предлагал: «А хотите, Г., я и за вас поставлю? Вы хоть и не христианского вероисповедания, но для души всяко не повредит».

Тогда же в Тилбурге заходили то в один, то в другой банк. Он привез с собой из Москвы 90 норвежских крон мелкими купюрами (что-то около 30 долларов тогда) и хотел их поменять по «самому хорошему курсу». Оправдывался: «Я ведь только пиратские комиссионные им не желаю платить...» - и подкреплял свои аргументы народными мудростями: «копейка – рубль бережет», «свой глазок-смотрок», «как не богат, а копейке рад».

Октябрь 2001. Амстердам. Снова ван Остеромовский турнир женщины – ветераны. Он только что выиграл у Алисы Галлямовой. «Г., вы помните анекдот о племяннике, получившим приглашение от ослепшего дяди в Америке приехать и бизнес перенять. Идет в КГБ. Там советуют написать письмо: дело продать, а деньги переслать в СССР. Получают ответ от дяди – я ослеп, но с ума еще не сошел... Так и со мной: девицы полагают, что я ничего не соображаю. Может, я ослеп, но с ума еще не сошел. Они думают, что ежели я Ксюше проиграл, то все у меня выигрывать будут...»

Ласковым именем Ксюша В.В. называл китайскую шахматистку Се Цзюнь.

Вы говорите, Г., гроссмейстеры молодые сейчас больше в покер играют? Что ж, на то она и молодость, ведь и Александр Сергеевич в свое время картишками баловался, а про Тартаковера я вам уже рассказывал. Чуть денежки заведутся – в казино бежал Савелий Григорьевич...»

Жили и играли в гостинице «Краснапольский» на площади Дам в самом центре Амстердама. Приболели с женой оба, но и здоровые в ресторан не спускались, предпочитая закупать провизию в ближайшем супермаркете и, пользуясь нагревателем, делать кофе или чай в гостиничном номере.

Оставили в гостиничном номере Надежду Андреевну, отправились вместе за провизией, спустились вниз. В лобби – девушка за фортепиано. Шопен. Стоял, закрыв глаза, прислонившись к колонне. Дослушал до конца. «Браво, барышня!» И - высокий, неуверенно выбрасывающий ноги вперед, не спеша тронулся в серый амстердамский день.

Сделали остановку. Рассказывает, как однажды Дуз-Хотимирский ночью завернулся в простыню и пришел в гостинице в комнату к Верлинскому. «Ты завтра играешь с Дуз-Хотимирским, ты должен ему проиграть», - сказал Дуз замогильным голосом. Но Верлинского провести не удалось и выиграл он на следующий день Верлинский у Дуза. 

На площади Дам - людское столпотворение. Орды туристов: языки – всевозможные, запахи - амстердамские. Услышал музыку: «Давайте подойдем...» Подошли. Мужчина в шотландской юбочке, нажимая ногами на трещотки и дудя во всевозможные дудочки один создает подобие оркестра. Подошел ближе. Еще ближе. Вгляделся в того почти невидящими глазами. Пошел взглядом вниз – юбочка. Перекрестился размашисто: «Господи, Твоя воля...» Привыкший ко всему дудочник даже не шелохнулся. «И у нас, Г. то же самое: как не включишь телевизор, пляски какие-то африканские, да завывают при этом так... »

Вокруг оживление, крутятся карусели, огромное колесо обозрения, фокусники показывают свое нехитрое искусство, человек, весь покрытый голубями, позирует туристам, серебряный рыцарь, застывший на постаменте, стоит не шевелясь, откликаясь только на звук падающей в шляпу монеты, а Василий Васильевич рассказывает, что именно сказал Абрам Исаакович Рабинович в Москве 1936 года на Стадионе юных пионеров, и уже начинал накрапывать амстердамский дождик.

В магазине: «...эту баночку «Нескафе» мы в гостинице употребим, а эту - с собой в Москву возьмем. Еще Михаил Моисеевич говорил, что не следует покупать «Нескафе», у нас расфасованное. Если вы понимаете, конечно, что я имею в виду, Г. “Мы, педáгоги, утверждаем: надо делать именно таким образом, иначе может произойти катáстрофа...” - как говаривал Петр Арсеньевич Романовский.  А то помните, как Ноздрев велел принести особенную бутылочку, которая была одновременно и бургоньоном и шампаньоном вместе? Да пожалуй, еще селедочки возьмем, да сырца вашего. Сырец, что вы в последний раз привозили, не очень у нас задержался...»

Март 2002. Смыслов позвонил сам (случалось крайне редко) на следующий день после вчерашнего телефонного разговора.

С места в карьер: «Исправление этюда, Г.! Ошибочка во вчерашнем, что вам продиктовал, вкралась. Конь, Г., должен стоять на f8 – иначе не решается этюд. А то напечатают с конем на f4 – стыда ведь не оберешься: Смыслов глупости какие-то придумывает».
(На следующий день получил емейл от Сергея Розенберга, проверявшего этюд В.В. на компьютере: этюд не исправлять, оставить первоначальную редакцию, паника оказалась ложной).

Я (колеблясь): «А вот вчера, после того как мы поговорили, В.В., увидел сообщение: Багиров умер...»

«Володя? Ну, царствие ему небесное! Шестьдесят три? Только? Молодой еще человек... Играл он Алехина и сильно играл, но однажды удалось мне его обмануть... Кстати, если вы думаете, что и при коне на f8 в этюде вчерашнем побочное решение имеется, то это не так, ферзь с b1 на е4 выскакивает...»

Как и многие, достигшие преклонного возраста, он не очень любил, когда ему сообщали о смерти, об умерших коллегах, которых нередко знал всю жизнь. Здесь, конечно, и бессознательное чувство отстранения от неизбежного и неумолимо приближающегося.     

К горечи сообщения об умершем у него примешивалось чувство бегуна на длинные дистанции, продолжающего бег несмотря ни на что. Стайер не должен поддаваться эмоциям ни по поводу сошедших с дистанции сверстников, которых уже почти и не осталось, ни по поводу людей моложе его самого.

Давно перейдя полосу, где «снаряды рвутся всё ближе», Смыслов тоже инстинктивно отстранялся от этой эмоциональной нагрузки: известная защитный рефлекс организма и обязательное условие долгого пребывания на земле.

Март 2003. По телефону. Сказал ему, что вчера со здания Думы сорвали российский флаг, в течение часа развевался старый советский, с серпом и молотом.

«Да что вы говорите, Г., флаг сорвали?» И без запинки с выражением:

«Есть у нас красный флаг
Он на палке белой.
И его понесет
Тот, кто самый смелый.
Барабанщиком пойдет
Тот, кто самый ловкий.
Он нам четко отобьет
Счет для маршировки.

Вы, Г., еще молодой человек, вы таких стихов не знаете, а у меня крепко в памяти сидит. Как запало лет семьдесят тому, так и сидит...

...спасибо Г., за конфеты бельгийские, всё нам передали, очень уж моя Надин большая охотница до этих конфет, но коробку пока не открывали, всему свое время. Спасибо и за луковицы, посадим скоро. А те, что вы пару лет назад привозили, не выдержали испытание временем. Что значит? А значит, что мы сами виноваты. Ошибочка вышла: посадили мы их недалеко от улицы, прямо у забора, да вы ж знаете, какой у нас забор... Нет, не срезали, хорошо бы срезали. Прямо с корнями и выкопали, а жаль, чудно цвели ваши тюльпаны...

21.2.2004 Москва. Звонок около восьми утра. «Я вас, Г, не разбудил, чаем?  А время то сколько сейчас? Восемь? А мы только сейчас проснулись, сколько времени не знаем, вот Надюша и говорит, надо Г. позвонить... А то мы еще ночью  просыпались, я и лба перекрестить не успел, и вместо молитвы «Отче Наш» Надин моя радио включила. Услышали: без десяти два ночи. Ну, Надюша сразу радио слушать: что передают? Она ведь у меня всё слушает. Всё, что передают, всё и слушает. Так и «Вечернюю Москву», которую я по старой памяти выписываю, она от корки до корки прочитывает, да и шахматную газету тоже – вы видели какие там буковки? Она таким путем глаза свои лечит – это после операции-то, а потом профессору, который ей операцию делал, жалуется, что у нее с глазами нет полного порядка... А как там, Г, малыш этот Карлсен – очень он мне понравился... Надюша, слышишь, что Г. говорит – победил вчера мальчик Сережу Долматова атакой в двадцать ходов... У  вас сегодня, кстати, время на обед есть? Заглянете к нам?»

В тот же день у них дома в большом высотном доме на Кудринской площади, которую В.В. называет по старой памяти площадью Восстания.

Мебель пятидесятых годов, на обеденном столе ералаш: ваза с фруктами, настольная лампа к лампе прислонена иконка, совсем простенькая, открыточка с изображением какого-то святого, стопки только что вышедшей книжки его, тарелки, тарелочки, открытая коробка конфет. Рядом - шахматный столик с какой-то эндшпильной позицией.

«В.В., что это шахматы у вас такие неказистые...»

«Как сказать, Г., этими шахматами мы еще с Левенфишем пользовались, когда книгу о ладейных эндшпилях писали. Привык я к ним, а так – у меня много всяких имеется, даже есть комплект – не поверите! –  из зуба кашалота сделанный. Мне его в 57-м году подарили, когда я у Ботвинника выиграл. Не знаю, где он сейчас и обретается. Наверное, валяется в каком-нибудь шкафу...

... ах, Григорий Яковлевич, Григорий Яковлевич... Левенфиш ведь с батюшкой моим в том же Технологическом институте в Петербурге учился. Высокоинтеллигентнейший был человек,  а жизнь вел бедную. Нуждался очень материально, выступал во многих местах, чтобы деньги заработать; и на старости лет был вынужден это делать. Относился Левенфиш ко мне с большой теплотой, да и я любил его очень.

Уже в последние годы пришел он ко мне как-то с кипой листов – рукописью своей книги по ладейному эндшпилю, попросил проверить. И провели мы с ним  много дней под этой вот лампой из севрского фарфора, которую вы видите, за анализом, за разговорами. Это он сказал, что фарфор севрский; я знал, что лампа старинная, а вот Григорий Яковлевич сразу определил. Я проверял его анализы, где и уточнял, но всю черновую работу он сделал. И это я настоял, чтобы на обложке имя Левенфиша первым стояло, хотя в издательстве по-другому думали...

Единственный раз не могли мы прийти к соглашению, как написать: отрезанный король, обрезанный король – смеялся всё Григорий Яковлевич…

До сих пор сердце гложет, что не был на похоронах его. Помню, была отложенная позиция, кажется с Хасиным, доигрывал ее в день похорон Левенфиша, всё пытался выиграть, да и не выиграл, конечно. Вот до чего тщеславие-то, Г., доводит...»

Книга Левенфиша и Смыслова «Теория ладейных окончаний» выдержала не одно издание и была переведена на много языков. Только третье издание  вышло в Советском Союзе тиражом в 100 тысяч (!) экземпляров. Когда у Юдит Полгар спросили о любимой шахматной книге, Юдит долго не раздумывала: «Левенфиш и Смыслов “Теория ладейных окончаний”. Они же чаще всего встречаются, а в книге так всё просто объяснено».

Рядом с шахматным столиком стул с наброшенной поверх спинки накидкой с белыми шариками: «Очень, очень, говорят,  для спины хорошо. Ты сидишь, а спина массируется тем временем сама собой… У нас квартира захламленная, полный хаос, ничего не найдешь. Всё в чемоданах, столько этих чемоданов. И все с фотографиями да с программками, грамотами, письмами. Ума не приложу, что и делать с ними.  Надо бы разобраться, да всё руки не доходят… Фишер вот, знаете, не любил громоздкие кубки, только место, говорил, занимают. Бобби  больше деньги предпочитал... Мне кажется, Г., что у Надежды Андреевны на кухне что-то пригорает...»

Голос из кухни – «...да ничего у меня там не пригорает, это кажется только Василию Васильевичу, у меня всё стоит на медленном огне, зря на меня Смыслов напраслину возводит...»

Называет жену Надежда Андреевна, она его - Василий Васильевич, иногда Смыслов. Со стороны - гоголевские старосветские помещики, перенесенные в Москву XXI века.

«Да не приставай ты к человеку, Надежда Андреевна. Если захочет, сам возьмет, видишь, у него еще тарелка полна. Ах, Надежда, да что же ты голову, Г., морочишь своими россказнями. Ты у меня прямо как та жена у Чехова, которую муж в отсутствии логики упрекает. Как те дворовые мальчишки - А у нас блины ноне. А к нам солдат пришел. Знаете, Г., вчера привезли нас в гостиницу «Космос» на презентацию. Морозно, скользко, шофер - давай мне помогать, а я ему: «Надежду, Надежду, спасайте…» Да, не зря говорят – надежда умирает последней». Обнимает жену. Та смотрит на него влюбленными глазами: ах, Смыслов, Смыслов…»

Я: «А почему бы вам, Надежда Андреевна, не взять кого-нибудь в помощь по хозяйству, а то вы вот всё сами хлопочите...»
В. В. Да, что вы, Г., у нас ведь страна – бандитская.  В газетах читаешь, по телевизору видишь, ужасно что делается, а мы люди немолодые уже, так что неровен час…»
Н. А.: «Машину продали, вот и на дачу ездим редко, а раньше всё время на даче были...»
В.В. «А это оттого, что Надежда Андреевна на подъем тяжела стала, а, Надюша?»
Н.А.: «Да, что ты на меня напраслину возводишь, Василий Васильевич, это ведь всё из-за тебя. Раньше ты и книги все писал на даче, там в кабинете все твои книги и написаны, а теперь не видишь ничего, вот и не ездим…
В.В.: «А вот в прошлом году митрополит Питирим умер, я его вчера во сне видел, дружны мы были очень. Одет митрополит был чин по чину, всё как полагается, но - босой. Интересно, что бы это значило? А он мне говорит: только что с Вергилием разговаривал... Занятно! Был я как-то у митрополита в монастыре, подвел он меня к иконам, благословил, потом попросил спеть что-нибудь. Я ему про двенадцать разбойников и атамана Кудеяра спел.
Смеялся митрополит: оказывается, когда он в Духовной Академии преподавал, имел репутацию придирчивого и строгого крайне и частенько «неуд» ставил ученикам. Однажды пришел в аудиторию, а на доске огромными буквами выписано – КУДЕЯР. Очень видный был мужчина митрополит Питирим, дамы по нему прямо с ума сходили. У нас где-то и фотография его есть, да, наверное, не найти уж...»

Садимся за шахматы. «Этот столик мне сосед по этажу подарил, дипломат бывший, он к нам заходил иногда, а теперь ему уже никакой столик не нужен... А вот, взгляните Г., на мой последний этюдик, долго он у меня не вытанцовывался...»

Часа в три стали прощаться. Меня берет под локоть, говорит жене: «Хочу Надюша, с Г. выйти, сказать ему кое-то…» Сердце сжалось: вот оно! В холл вышли просторный. Остановились у дверей cоседней квартиры: «Геннадий Борисович, хочу у вас совета просить…»
Понимаю важность момента, молчу. «Вот соседи – видите - дверь входную темно-коричневой краской выкрасили, может и нам то же сделать, или оставить всё как было? Что думаете?..»


* * *

26.02.2004 Москва. «Мне вчера, Г., Гик позвонил и предложил быть комментатором партии, которую читатели газеты с Корчным играть будут. Виктор Львович получает какой-то гонорар, а мне было предложено просто так комментировать, на общественных, так сказать, началах. Какой газеты? Да «Московский комсомолец», там Женя Гик очень Анатолия Евгеньевича ругает. Почему? Да раньше они книги вместе писали, ну как писали, известно: Гик книгу писал – Женя ведь у нас очень быстро пишет, а Анатолий Евгеньевич имя свое, значит, давал. И вот как-то они не поделили чего-то – ах, деньги, деньги, люди гибнут за металл, вы же знаете, Г., деньги всегда всему виной... И приходит, значит, Гик к Карпову по части гонорара какой-то книги совместной, за границей вышедшей. А Анатолий Евгеньевич  и говорит ему, что книга эта не только никаких доходов не принесла, а одни только убытки, так что мы с тобой не только доходы должны делить, но и убытки. Гик шутки этой не понял и с тех пор ругает Анатолия Евгеньевича, и ругает самым жутким образом.

А шутки понимать надо. В свое время к нам частенько Гейлер захаживал. Григорий Моисеевич был чемпионом Женевы еще до революции, интеллигентный человек, а дом  у нас открытый был, и все бывали, и Майзелис, и Кан, и кто только не заходил. Надежда ведь у меня хозяйка на славу… Да-а, Гейлер. Пропал вдруг человек, нет Гейлера и нет, как сквозь землю провалился. И вот спустя три месяца является. Мы к нему – что? как? Оказывается, рассказал он нам в последний раз о беде, с ним приключившейся, как сидел он в туалете, дернул за цепочку, и какой-то свинцовый брусок откуда-то сверху прямо на голову ему и свались… Получил он, значит, травму и серьезную, ну а мы, конечно, смеялись очень, когда он нам эту историю рассказывал, а Гейлер возьми и обидься. Так что шутки понимать надо. Получается, что не понял Гик шутки Анатолия Евгеньевича...»

30.04.2004 По телефону. «...вот составил миниатюру, пешечный эндшпиль, есть у вас под рукой карандаш? Ну это так, пустячок, а вот я над сотым этюдом сейчас бьюсь, всё никак у меня не вырисовывается. Хочется, чтоб было посложнее, да поизящнее. Сделал было, да дали компьютеру проверить. Так арифмометр чертов нашел дыру в одном месте. Единственное, что радует - компьютеру теперь подвластны позиции с шестью фигурами на доске, но с семью ему потруднее придется, потому что там 300 грузовиков внутренностей понадобится, число позиций возрастает ведь в геометрической прогрессии. Помните сказку о радже и зернышках пшеницы? Это с семью фигурами, а все фигуры будут задействованы, может оказаться, что шахматы просто математическая задача, не более того.
Это мне Женя Свешников недавно излагал. О том, что на е4 лучше всего с5 отвечать, а после е5 инициатива белых сохраняется. Что шахматы – это на самом деле математическая задача, что компьютер скоро всем позициям  точную оценку даст. И здесь я согласился, хотя когда дело до всех фигур дойдет, выяснится, что и жизнь человеческая тоже математическая задача, а ответ на нее знает только один Господь Бог...


С гроссмейстером композиции Олегом Перваковым

...а Перваков Олег мне сказал: хорошо бы еще с десяток этюдов сочинить, до ста довести. Я подумал еще – да как же я их сочиню, когда и вдохновения нет и не вижу почти ничего. А вот Господь помог, и идеи прямо так и посыпались одна за другой. До ста число этюдов довел и дальше пошел...

...слышал от многих, что вы, Г., писательским даром обладаете, очень хвалили вашу последнюю книгу, говорили, что...»

«Ну уж не знаю каким даром, а книгу я вам, В.В,, еще в прошлом году подарил...»

«Действительно. Надин моя прочла пару рассказов, но теперь у нее самой проблемы с глазами, на днях должны катаракту вырезать… А я вам вот что скажу, Г., - вы все о шахматистах пишите, а вот написали бы, если есть к этому расположение, что-нибудь в другой сфере. Я слышал, одна американка, не писательница даже, написала что-то, а ей тут же миллион отвалили! Так и вы могли бы миллион заработать, так что, Г., дерзайте...»

«А к чему мне миллион, В. В.? Да и зачем дерзать, мне что памятник рядом с Гоголем поставят?»

«Какой вы имеете в виду памятник, Г.? Тот, что на Гоголевском стоит, помпезный, или во дворе дома на Суворовском бульваре, если память не изменяет? Тот мне больше нравится... Там Гоголь сидит со склоненной головой, в задумчивости. О жизни, значит, думает Николай Васильевич. Помните, Г., если мы уж Гоголя вспомнили, что сказал Николай Первый после премьеры “Ревизора”»?

«Не помню. Кажется, понравился “Ревизор” царю».

«Понравился-то понравился, только посоветовал он Гоголю финал переделать: а то приезжает государственный чиновник – и всё. А надо бы – посоветовал царь – показать после этого, что улучшение наступает. Николай Васильевич царя не послушался, исправлять ничего не стал, а совсем наоборот - за границу уехал».


Май 2004. Москва «...а у нас, Г., академики какие-то взбунтовались, против Бога пошли, слышали? Ведь два направления есть – одно божественное, другое считает, что наука - всё. Это, понятно, от гордыни большой. Человек, мол, сам всё может. А мне приятель мой, врач, Бунин Иван Андреевич, говорил, что в человеке столько еще загадок, что врачи до сих пор теряются иногда.

А как ваш Гийсен, он ведь шейку бедра сломал? Восстанавливается? Что? Надеется в феврале снова в Москву на «Аэрофлот» приехать? Вы, Г., Наглиса Бориса Павловича знали? Так Наглис спрашивал в таких случаях: надеешься? Наивный человек ваш Гийсен, ему бы, дай-то Бог, с ходунком расстаться, а не об «Аэрофлотах» думать.

...а новости у нас такие, что гостиницу «Москва» снесли, и теперь там вообще хотят пустое пространство оставить. Вид, говорят, оттуда замечательный открывается. А я ведь помню, когда на этом месте трамвай ходил, а в Охотном ряду всякой всячиной торговали. Было это – в конце двадцатых годов, что и говорить, далекие времена.

Что целыми днями делаю? Больше за шахматной доской сижу, решил все же не останавливаться на сотом этюде, дальше идти. Сто первый сделать. Это знакомый мой, по фамилии Денисов, он во Франкфуркте живет,  рекомендовал составить 101 этюд, хорошая мол цифра. Да, цифра действительно хорошая, но есть у меня идеи и для сто второго этюда, так что за шахматами много времени провожу. А хотите записать этюд, это пешечный эндшпиль, там обе стороны по ферзю проводят, а потом ферзь белых по лесенке спускается...
А вы мне скажите - какие шахматные новости? Иванчук со сцены упал? Да что вы! Это у певцов тоже бывало, однажды вот Любезнов со сцены упал, в другой раз певица, полная такая, фамилию запамятовал... она еще в «Пиковой даме» пела, так дыра на сцене была, ее фанерой на скорую руку заделали, вот помост и не выдержал, да как же ее звали-то?.. А публика тогда и не поняла ничего, может, решила, наверное - так и надо было по режиссерскому замыслу...

А что с матчем на мировое первенство? Каспаров, говорите, гарантий потребовал у Дубая. Гарантий? А какие могут быть гарантии - мне еще Найдорф говорил в свое время: ну какие Буэнос-Айрес гарантии может дать, ну, а если и даст их, что с того...


22 июля 2004 года. Он на даче. Всюду сообщения о Фишере. «Вы знаете, когда я о Бобби думаю, то жалко мне его, думаю - вышлют его к американцам? Он ведь всю жизнь нуждался в человеке, который бы рядом с ним был, опекал, заботился, он ведь донкихотствовал всегда, если такое слово можно употребить. Я вот этюд один составил, хочу его Бобби посвятить, может поможет ему, как вы думаете?..

А вот Виктор Львович у нас только что от ничьей с читателями газеты отказался. Он партию играет с ними, так на пятнадцатом ходу, чтобы отвязаться, наверное, ничью предложил. Те отказались, а потом ошибку какую-то допустили, вот и он в свою очередь теперь от ничьей отказался, хочу, говорит, еще несколько ходов сделать. А в газете переполох: Олимпийские игры в Афинах на носу, в отделе спорта надо о другом писать, а тут шахматы какие-то. Они еще Корчного не знают!


22 августа 2004. По телефону. «Ну что, Г., освободили уже Фишера из японского заточения? Вы видели какое письмо Спасский  американскому президенту написал по его части? Не понравилось мне это письмо, шутовская у письма  концовка. А я вот по-другому поступил: в седьмом номере 64 этюд свой опубликовал с конем на h1, Фишера символизирующим, мол загнали его в угол. Там ведь и слон на а1, а слон -  это символ республиканской партии, а демократы – ослы.  И посвятил этюд этот Фишеру и по электронной почте на его сайт послали, уж не знаю, опубликуют этюд этот или нет. Сначала был он без коня на h1, но Олег Перваков, консультант мой и судья, сказал – банально, мол, встречалось, а тут на меня прямо-таки вдохновение нашло, вот конь и водрузился. Осенило меня, по счету это, кажется, 103-й или 104-й этюд будет... А по части меценатов, о чем мы с вами давеча говорили, ван Остером, конечно, меценат, да и я фактически тоже меценат, потому что за этюд этот ни цента не получил... 


30 ноября 2004 По телефону. «А вы знаете, Г., я всех их сейчас вспоминаю: Романовского, Лисицына, Григорьева... Но истинно близок был я с Григорием Яковлевичем Левенфишем, царствие ему небесное! Они ведь не только в шахматы играли, но и пером владели, да как! И впечатление у меня, что жил я в золотой век шахмат. Ведь за шахматными партиями тогда вся страна следила, пари заключали на исход отдельного состязания, даже на ходы отдельные... Вот вы давеча сказали, что немало гроссмейстеров сегодняшних шахматы недолюбливают, а играют потому, что ничего другого не умеют, как начали играть когда-то, так и играют. Скажу вам, что наши предки шахматные тоже могли испытывать сомнения: какой план избрать, стоит ли пешка инициативы, о блокаде спорили. Но шахматы любили. Потому что относились к ним как к творчеству...

Другая игра? Другое время? Компьютерные шахматы? Я вам так о компьютере скажу: гениальное изобретение человечества компьютер, но есть в нем, Г., положительные и отрицательные свойства. Компьютеры принесли много аналитической ясности, но и уничтожили дух игры, столкновение характеров. Ведь как интересно было: люди с разными характерами, стилями. Ботвинник – такой, Таль – другой, Геллер – третий...

А композиция? Ведь человек для составления задачи или этюда массу времени и энергии тратит, о вдохновении уже и не говорю: капризно очень вдохновенье. Помните у Майкова: “гармонию стиха божественные тайны не думай разгадать по книгам мудрецов”. А компьютер задачи как семечки щелкает: раз, два - и готово.

Вот задачи Лойда, к примеру, так он их за пару минут решает простым перебором ходов. Я всё жду, когда один вариант на другой найдет, всё зациклится, захлебнутся компьютеры в своей информации, и все их трансформаторы перегорят. Вот, помню еще, зашел в Клуб к Михаилу Моисеевичу, в лабораторию его. Ведь Ботвинник тоже стремился компьютер создать, чтобы сокрушить человека. Я пожелал ему успеха, но только уже после того как меня не будет…

А знаете, кто первый компьютер придумал? Джонатан Свифт! Помните, как у него алфавит на валиках прокручивали и записывали всю информацию? Они говорили еще, что все мысли таким образом перебрать могут. Печально, конечно… Перебор вариантов – это участь шахмат? Изобретение, может быть, и полезное, но и дьявольское, конечно. Сейчас читатели с компьютером опровергают каспаровские анализы, и еще больше будут опровергать… А если компьютер и не дьявольским, а человеческим изобретением является, то вопрос возникает - а чьим изобретением является сам человек?

Помните, у Одоевского, кажется: кто-то человеку помог, и тот не только от проблем своих избавился, но и получил дар видеть всё, что делается в душе у другого. Как уж он обрадовался! А на деле, что вышло? Стал ему каждый человек виден как на ладони, всё устройство, вся подноготная его. Стал он, так сказать, ясновидящим и ужаснулся. А девушки? Это они-то - гении чистой красоты?..


С супругами Лилиенталь

Вы говорите, Лилиенталю девяносто три уже? Да, это рекорд, пожалуй, я вот помню в шахматном клубе в Нью-Йорке Эдуарда Ласкера встретил, так тому 96 или 97 было, витальный такой был, но не дотянул немного до ста... Вспоминали партию с однофамильцем его – Эмануилом, где у Эдуарда лишнее качество и пешка были, но всё равно ничья получилась...

А вот Сережа Розенберг проверял мой эндшпиль с Лилиенталем из матч-турнира 1941 года с двумя конями против пешки. По Троицкому позиция моя проиграна, но я самые правильные ходы находил и ловко королем на единственное поле ускользал. Так что одобрил мою игру компьютер. А другую мою партию с Силади в 1960 году, где у меня лишняя пешка была, которую я благополучно в ферзи и провел, раскритиковал компьютер начисто: дает оценку позиции – мат в 34 хода, после моего хода – мат в 49 ходов, потом ничья, потом снова выигрыш... Без ошибок играет машина такие окончания. Так что должен покаяться на склоне лет моих чемпионских: думал, что хорошо играл, а машина глупая по-другому на эти вещи смотрит.

Я вот готовлю книгу – шестьдесят лучших партий, и вот знаете, просматривали на днях партию с Савоном. И столько ошибок нашли с компьютером, прямо ошибка на ошибке. А Розенберг меня утешает: что ж вы хотите, что б партию совсем без ошибок сыграть?


С Сергеем Розенбергом

Так-то оно так, а я ту партию одной из моих лучших считал... Да-а, компьютер теперь кого хочешь за пояс заткнет. А то вот комментировал я свой первый выигрыш у Петросяна. Написал, что если так, то так, сжимая кольцо блокады со скорым выигрышем. А вот Кен Нит проверил всё на компьютере и написал, что компьютер советует так и так и не видно, как дальше кольцо блокады сжимается. Вот и пришлось написать, что если так, то этак и до выигрыша еще далеко...»


Декабрь  2004. Подошла к телефону Надежда Андреевна: «Вы знаете, Г., последние новости? ... И знаете, с кем он пришел? Не знаете?  С ней самой!.. Расфуфыренная вся явилась... Я, правда, сама не видела, но все говорят. Вот вам и не может быть...»

Трубку берет В.В.: «Ваш разговор, Г., с Надеждой Андреевной напомнил мне газету «Московский комсомолец». Там три строчки было отведено итогам Олимпиады в Кальвии, зато статья под огромной шапкой с фотографиями Азмайпарашвили в наручниках едва ли не всю страницу заняла. Так вот и вы с Надеждой Андреевной. Впрочем, так всегда было и будет, публику ведь что интересует? Сенсации, разговоры да сплетни.

Вот помню, в шахматном клубе Купцов такой был, мастер шашечный, он за сеансы отвечал. Звонил мне иногда и сеанс предлагал какой-нибудь. А сам параллельно сеанс по шашкам проводил. Так пока я потел, фигуры переставлял, он раза три, а то и четыре свои доски обегал, партию за партией выигрывая. Но я не о том. Самое интересное начиналось после сеанса. Заводили нас устроители в какой-нибудь кабинет, где стол уже накрытый стоял и бутылочки соответствующие. И для организаторов такое вот общение за столом важнее было сеанса самого. К чему я клоню? К тому, что публике всегда это больше интересно. Так что, всё было уже на свете...

Сейчас ведь какие нравы пошли? Вот за день до турнира можно от участия отказаться. Почему? А всё дело в забвении. Вы сказку Щедрина “Премудрый пескарь” помните? Нет? А там об этом прямо сказано. Привели к щуке пескаря и спрашивает щука у него строго – слышала я, что ты всем говоришь, что рыбе другой рыбой нельзя питаться, так ли это? Да, - отвечает пескарь, - закон такой есть.
Закон, говоришь, такой есть? А призвать сюда головля! Призвали головля. Правда ли, что закон такой есть, что одной рыбе другую запрещается поедать? – щука спрашивает. Точно, - отвечает, - закон такой есть, Ваше превосходительство, но в забвении закон, в забвении... Вот и у нас получается, что всё в забвении, в забвенни. Так что, Г., всюду страсти роковые и от судеб защиты нет...

А мне вот надо еще предисловие к книге дописать. Как это у Пушкина сказано: – подписано и с плеч долой... Что? У Грибоедова? А это мне поклонник мой из Германии голову заморочил, пушкинист. Он мне часто звонит. По нему – не Грибоедов, а Пушкин “Горе от ума” написал. Пушкину деньги нужны были, он ведь в картишки многие тысячи проигрывал, вот и расплатился с Грибоедовым. И ершовский “Конек-Горбунок” тоже Пушкина, и “Родинa” лермонтовская. И говорит, что я тоже на Пушкина похож. Конечно, такое с удовольствием слушаешь...

А мне Надежда Андреевна книгу вашу сейчас читает, недавно о Ботвиннике прочла. Хорошо вы о Михаиле Моисеевиче написали, проникновенно...»

Пытаюсь попасть ему в тон: «Бойко в общем написал...»

«Да нет, не бойко – проникновенно... Михаил Моисеевич был ведь в конце одинокий очень человек, на работу в Клуб на троллейбусе ездил, а то и пешком. Я у него спросил еще - не боитесь Михаил Моисеевич? Ведь он почти ничего не видел... А он: да я здесь каждую ямочку в асфальте знаю, каждый бугорок. И всегда чаем угощал, если я в Клуб приходил, и бутербродами с хлебом бородинским, очень нравился ему бородинский...

Но коллеги его, математики, относились к идеям М.М. очень скептически, поэтому он и менял их часто, сотрудников своих, да и идеи, честно говоря, были завиральные, как сейчас видно. Но Ботвинник, как известно, от принципов своих не отступал. У нас на даче бывал, особенно любил пирожки с капустой, моя Надежда их божественно делает, да вы ж сами знаете...


С женой на даче в подмосковных Раздорах

И я у него на даче бывал, однажды гостил дня четыре и несколько тренировочных партий сыграл. Сколько? Три, кажется... Я без должной ответственности отнесся к игре, а Михаил Моисеевич выкладывался весь. Как закончили? Проиграл я одну партийку, а две другие ничьи были. На том и кончили. Понял, верно, М.М., что я дурака валяю.

Знаю, что и Геллер у него на даче бывал и тоже какие-то партии играл, но не выдержал, сбежал от голода. Ведь у Михаила Моисеевича как было – обед, ужин, всё по расписанию, а Ефиму Петровичу мало было, он, грешным делом, поесть любил. Так по ночам Фима сухари ел, а потом не выдержал. Это мне Оксана, жена его рассказывала, но женщины, вы сами знаете, они любят преувеличение, так что не знаю, где здесь правда....

Однажды приехали к ним на дачу, дверь захлопнулась, а ключ внутри остался. Он стал жене выговаривать, что ж, Ганночка, как ты могла... Но потом пошел куда-то, лестницу длинную достал, на чердак вскарабкался и дверь изнутри открыл. Я помню, еще сказал ему: да вы, М.М., в полном порядке, вы так по лестнице и к девушкам через чердак лазать можете...

Не гнушался никакой работы Ботвинник, и с лопатой его видел, и с метлой, сам подметал дорожки у себя на даче и делал это тщательнейшим образом. А в другой раз говорит: что-то у вас, В.В., машина грязная, давайте-ка ее помоем. И тряпку уже взял, хотел машину мыть. Насилу тряпку у него отнял, обещал сам дома чистоту навести... Правда, в конце жизни почти ничего не видел. Помню, были с ним в Линаресе, так когда  дорогу переходили, брал его под руку – это я-то с моим зрением! – и говорил - зеленый, пошли! Вот думал, ошибусь, и оба экс-чемпиона мира одним махом на тот свет отправятся...

Но и обижался на меня Ботвинник... За что? За то, что не подписывал я письма против Каспарова. Ему легко говорить было – Михаил Моисеевич ведь в шахматы не играл уже, а мне каково? Занял бы  позицию, так ведь и в турниры перестали бы звать... А если не поиграть немного, то и имя забудется, тем более, если тебе не двадцать. Здесь откажешься, там откажешься, а потом и вообще приглашать перестанут.

Помните барона из «На дне» Горького? Вспоминает барон, как костюмы менял, так и мне теперь остается только вспоминать, как турниры менял... Так что привередливым особо быть не следует...

А я вот сто пятый этюд составил, это после 64 опубликованных – 41-й будет – хотите продиктую вам последний. Я ведь как что составлю – Олегу Первакову отдаю на вердикт его, а он уж в компьютер заносит...»


Апрель 2005. По телефону. «Я теперь, Г., на диете сижу. Для глаз. Не знаю, становится ли лучше, хорошо, что хуже хоть не становится. В чем диета заключается? А в том, что надо только натуральные продукты есть, а всё что человеческими руками сделано, избегать: всё вредно.

Колбасы там всякие, сосиски, даже курицу нехорошо – ведь они бог знает чем куриц нынче кормят. И молоко нельзя, и сметану, всё, что я так любил раньше, всё и нельзя... А хороши очень овощи всякие. Например, кабачки, помидоры, баклажаны. Потом немножко чесночку для вкуса добавить, всё с луком обжаривать на подсолнечном масле и на медленном огне до кондиции довести. Изумительное блюдо, доложу вам. Надежда Андреевна его так готовит, что пальчики оближешь. Только, Г., имейте в виду – кабачки лучше, чтобы молодые были, тогда с них и шкурку снимать не надо, а шкурка тоже полезна.

Нет, в последнее время совсем не пью. Специалисты говорят, что полезнее всего – водочка, но и водочки почти не пью, потому что не с кем особенно, разве что вы в ноябре в Москву нагрянете... Правда, на днях в ресторане на каком-то чествовании рюмашечку опрокинул. Так Надежда Андреевна сразу меня от этого дела отвратила и, заметив графинчик с морсом, мне всё подливала. Это она только думала, что с морсом. А на самом деле там было винцо красное. И недурственное. И я, знаете, так поднабрался, что со стула едва поднялся, едва домой приплелся...

Что-то у меня нога болит в последнее время, ходить трудно стало. Доктор давеча сказал, что ногу нужно разрабатывать, гимнастику делать, а я ему – какую гимнастику? Я заслуженный мастер спорта, а вы мне – гимнастику...

Были тут у меня недавно из института Рериха  калмыки, так знаете, что сказали? Чей я реинкарнацией являюсь? Алехина? Нет, Алехин – это Каспаров. Тарраш – Хюбнер. А я - Петров Александр Дмитриевич. Тот, кто защиту изобрел, хотя он, вообще говоря, статским советником был. Задачу Петрова помните? – Бегство Наполеона из Москвы.

В Москве ведь всё сейчас рублички да рублички. Как в песне – гоните рублички вы для республички, только у нас теперь рублички за всё спрашивают. И еще какие! Я вот гречку давеча покупал, так она всегда четыре рубля стоила, а сейчас... Десять? А семнадцать – не хотите? Так я домой с расстройства вернулся, а Надежда говорит: иди, всё равно покупай, мы что, бедные...»


30 октября 2005 По телефону. «Вы знаете, Г., коты одолевают. Заполонили весь дом. Житья нет. А как дело было?  Сначала пришла кошка, потом кота привела, здоровые такие, потом котята появились откуда-то. Потом коты ушли, а котята остались. А сейчас вот кошечка появилась, беленькая такая, пушистая, Надюша моя ее Белкой зовет. Сразу моей любимицей стала, и мягонькая и глаза как пуговки. Вот были недавно в Москве, возвращаемся под вечер, так она на подоконнике сидит, нас, значит, ждет, и дома – порядок, за хозяйку осталась, разве что крупа на кухне рассыпана – гречка, да перловка. И утром приходит к нам в спальню – сначала к Надюше, потом ко мне – вставайте мол, поиграйте со мной.

... а вы в Израиль собираетесь? Ну, привет Леванту передавайте, и Боре Гельфанду, он ведь недавно был у нас. Что? Прибавление семейства? Слышишь, Надюша, у Бори девочка родилась.

Вот и у нас прибавление, да такое, что и в Москву не можем выехать. Но киска – изумительная. А те коты - не пропадут на природе – у них шубы знаете какие... А то может в Голландии кому коты нужды,  вы не в курсе дела?.. Я вот  Клубу на Гоголевском предложил, там сейчас, знаете, ремонт идет, к суперфиналу готовятся, так мне говорят: какие коты, вокруг Клуба сорок котов бродят... Там ведь ресторан у них, да всё равно в Клубе мышей полно, не несут значит исправно службу коты. А у нас прямо и смех, и грех с котами нашим. Правда, когда я одному знакомому эпопею нашу рассказал, он говорит: “Сейчас В.В. столько в мире событий происходит, что вы с вашими кошками...”»


1 декабря 2005. По телефону. «...на Новый год – на даче. И раньше бывало иногда, что на даче встречали, а сейчас только из-за Белочки в город на зимние квартиры не переезжаем. По столу ходит, ничего на столе оставить нельзя. Или на веранде за клубком гоняется... А то вот во двор выскочила и - шасть на дерево! Может, наша Белка – рысь?  Помните, как Гете писал – для чего Бог кошку создал? Чтобы человек мог приласкать тигрицу. А приятель наш из Германии, когда у нас на даче был, на Белку посмотрел и говорит: “а она, пожалуй, умнее вас будет, а потом, наверное, чтобы удар смягчить,  добавил – да и меня тоже?”»

12 декабря 2005. По телефону «... как жизнь? Она полностью теперь от нашей очаровательной девочки, от Белки зависит. Милая, милая, но если что не по ней, глазки так и разгораются хищным огоньком, прямо маленькая разбойница. Хочет, чтоб с ней игрались, чтобы внимание уделяли. Таковы, Г,. все женщины... И шахматами мне не дает заниматься: как сяду за стол над этюдом подумать, она – цап-царап, и фигуры мои на пол летят... И королей моих как не бывало. Почему королей? Да я всегда позицию с королей расставлять начинаю. А то другие фигуры начинает сбрасывать, или пешку в зубки и бежит ее прятать куда-нибудь.. Потом садится напротив меня на столе, размышляет. Мы уже для нее и корзинку купили, чтобы в Москву перевезти, да боимся, что она там пиратствовать будет, всё перевернет... А  не брать ведь тоже нельзя, прямо не знаем, что и делать...

Как чувствую себя? Что и говорить, Г., нет прежней живости в членах. Рюмочку выпью ли под Новый год? Не исключёно, как говорил один академик. Не исключёно. Я, Г., в последнее время часто о жизни задумываюсь... Жалею ли о чем? Жалко, конечно, что не был серьезным, академическим, может, тогда бы и дольше чемпионом мира оставался. Да и пения жаль. Наверное, если бы прилежнее занимался, больше проку было бы. Вот ваш друг в Амстердаме, певец, талант мой совсем не как любительский рассматривает. Это, конечно, комплимент мне. Да и сейчас я мог бы пением деньги зарабатывать. Меня вот в Самару звали: пять арий пропеть, гонорар: 1000 долларов. Да я отказался: пусть и не так далеко, но уж больно утомительно... А вы знаете, Г.,  что Шаляпин говорил, когда его просили бесплатно спеть? Федор Иванович отвечал обычно: “Бесплатно только птички поют!”»


27 февраля 2006. По телефону. «Вот морозы мы сильные пережили, всю зиму на даче жили, только иногда в Москву наезжали, а к вечеру обратно, так что проводили там только несколько часов. Жили в общем в отрыве от мировой цивилизации. 114 этюдов уже сделал, занимаюсь сейчас 115-м, только кошечка мешает. Сяду, значит я за стол, фигурки расставлю, так она напротив садится, я фигурку трону, она тоже, а иногда и несколько загребет, умная кошечка. Ах, и смешно, и приятно.... У нас ведь сейчас Масленица началась, еще Петр Ильич писал, помните – ах, Дуня, люблю твои блины... А через неделю – Великий Пост. Я правда, никаких обычаев не придерживаюсь, ем, что Бог на душу положит...»


25 мая 2006. Москва. «Как вам Топалов, четыре из четырех, а то шесть из шести в Аргентине, а мог и семь из семи. Прямо как Алехин или Таль. Чтобы столько партий подряд выиграть, это знаете ли. Не помню, удавалось ли мне такое. Разве что однажды на чемпионате Союза каком-то... Пять из пяти сделал или шесть из шести, не помню уже... Да и то – потом вничью сыграл, потому что Алаторцев – секундант мой тогда – меня уговорил. А вот Михаилу Моисеевичу - проиграл... Французскую, слишком рано е5 пошел. А как вы, кстати говоря, относитесь к слухам упорным, что у Топалова в пятке компьютер запрятан? Да вот и мне не хочется даже думать о таких вещах...


9 ноября 2006. По телефону. «....знаете, Г., мы кошечку нашу, Белочку, отдали в больницу, чтобы операцию сделать. Ну, как вам сказать какую... Оказалась наша Белка мальчиком, котом, другими словами, но всё равно очаровательная, очаровательная. Хотя на природу её выпускать нельзя, она тут же начинает за птичками гоняться, а ежели поймает, греха не оберешься... Теперь ведь это небезопасно. Как что имею в виду? Да вот по телевизору говорили: птичий грипп теперь вовсю свирепствует. Птицы безопасны? Да нет, не говорите, не зря грипп птичьим называют. Вот такие у нас с Надеждой Андреевной теперь жизненные коллизии, как говорил в свое время Петр Арсеньевич Романовский...»


Декабрь 2006. Москва. «Смотрю я на итоги талевского мемориала, Г., и вспоминаю Майорку, где Каспаров заседание ГМА проводил. Так там кто-то, из Югославии, кажется, сказал – а нельзя ли ограничить участие гроссмейстеров из России, а то приезжают и все первые места занимают, там что нам ничего и не остается. А кто-то им: играть лучше самим надо, вот и будет решена проблема сия. Это я к итогам талевского Мемориала, только что закончившегося: теперь ведь картина совсем другая, наоборот всё получается. Как там российские гроссмейстеры сыграли? Один - последний был, а два других  50 процентов набрали. Да и в блице тускло выступили... 

Жаль, что на открытии турнира нам поговорить не удалось по-настоящему - то один подойдет, то другой...

А рассказать вам, как я матч Крамника с Топаловым в Элисте организовал... Как дело было? Позвонили мне с радиостанции «Свобода», просили об интервью, привезли в студию, деньги, правда, не заплатили. Спрашивают, кто чемпион сейчас мира, неразбериха какая-то. И почему российские шахматисты такие скромные результаты показывают. Я им – надо, говорю, устроить матч Крамника с Топаловым, который восьмерной турнир выиграл  и чемпионом стал. Говорю, что это Кирсана Николаевича  заботы, президента нашего, я ведь, кстати говоря, от него в последнее время никакого довольствия не получаю, вот уже лет семь, как не получаю. И прислушались к моим словам наверху, радиостанция ведь с именем, и согласился Кирсан Николаевич провести этот матч в Элисте.

У меня еще спросили потом, за кого болею в этом матче, а я – за Крамника болею! А когда спросили, кто победит, отвечал им – за кого болею, тот и победит!

...а вот вы меня давеча о Фишере спрашивали. Ведь отчего он выигрывал? Да Господь с ним тогда был, он ведь перед каждой партией Богу молился. Нет, я сейчас в церковь не хожу, хоть церковь от нас и не так далеко. Не вижу ничего, да и видя, можно поскользнуться. Но каждый день молитву читаю. Послал Бог мне испытания за то, наверно, что загордился в свое время, думал, что играю лучше всех на свете. А вот еще:   решил однажды на дачу ехать, было это в 74-м году. Захожу в гараж, беру ручку, чтобы машину завести, и думаю: вот хорошо мне, через полчаса буду у себя на даче чаи распивать, а Христос ведь пешком передвигался. Ему, наверное, несколько дней понадобилось бы, чтобы такое расстояние преодолеть... А я сейчас с ветерком пролечу, всё мне нипочем. Крутанул ручку раз, крутанул другой – что-то не заводится машина. Я тогда силу приложил, ручка сорвалась, завертелась, да с такой силой, что в нескольких местах руку мою и раздробила. Вот до чего гордыня-то доводит... Но хорошо еще, что понимаю это. Знаете, что Черчилль сказал, ведь не самый глупый человек был? Не знаете? А сказал он: счастлив тот, кто совершал ошибки в молодости, а в старости избавлен от их повторения.

...меня тут в Цюрих приглашали на юбилей клуба, но отказался из-за глаз. Ну куда я поеду, когда не вижу почти ничего. Но интервью дал, сказал им, что для меня Цюрих значит. Я ведь там турнир свой лучший в 53-м году выиграл! И после этого не раз бывал там. И с Кересом, и с Флором. Однажды, помню, в шестидесятых был там на гастролях. Поручений мне, ясное дело, надавали, все они на бумажке записаны были. Всё купил, что просили, только одного найти не мог: цепочку для дверей, не было тогда в Москве дверных цепочек. Поверите ли, Г., - так и не нашел дверной цепочки. Ни в Цюрихе, ни в Женеве не нашел. Не понимали швейцарцы, что я в виду имею. Так без цепочки в Москву и вернулся, сказал: во всей Швейцарии нет дверных цепочек!»


Мемориал Таля. Москва 2006

28 марта 2007. По телефону. «В последнее время совсем ничего не вижу, если раньше, когда близко подходил, еще что-то мог разглядеть, то теперь и этого не могу. Страшная вещь – дистрофия сетчатки. Я теперь даже простые вещи не могу разглядеть, даже счет на электричество, а моя Надежда этим и заниматься не хочет. Я говорю ей: смотри, Надежда, отключат у нас электричество, а она – ну и пусть отключают...

А вот давеча в Москву с дачи ездили – почту проверить, и знаете, Г., нашел я удивительное сообщение от Раймонда Кина, что книга моя не так хорошо идет, и мне не так много денег полагается, накапало всего 28 паундцов, и спрашивает меня Кин, на какой счет их перевести. Вот какая удивительная история.

А я, Г., записался добровольцем. А теперь попробуйте, догадайтесь - куда? Да нет, не в ДОСААФ, совсем не в ДОСААФ. У нас тут давеча в газете «Московский Комсомолец» объявление появилось: чудесный порошок открыли. И такой, знаете, замечательный порошок, что человек, после того как его примет, может легко прожить до 800, а то и 900 лет, как в свое время было, так ведь в Библии написано. И опыты уже проводили, знаете, с мышами, так мыши лет тридцать жили... Вы не слыхали, а написано было. Так что, нет препон к совершенству. Понимаю, конечно, что всё это от лукавого, но всё же...

Впрочем, насчет мышей не знаю, но вот дохлую лошадь оживили. Как? Ну, честно говоря, не дохлую, а полудохлую, но когда дали ей этого самого порошка, слепая лошадь настолько лучше видеть стала, что можно сказать, прозрела. А у лошади тоже с сетчаткой проблемы были, прямо мой случай, короче говоря, требуются им добровольцы, я и записался, потому что подхожу под этот порошок по всем параметрам. Хотя трудно поверить, конечно, что до 800 лет удастся дожить, но по части зрения - чем черт не шутит. Позвонил профессору. Спрашивает у меня профессор о возрасте. Я честно говорю: восемьдесят шесть. Профессор тут прямо и заойкал – ой, ой, ой. А я ему говорю, что до восьмисот лет дожить, понимаю, шансов немного, мне бы только глаза поправить... Так что теперь жду порошка.

А третьего дня встретил в магазине знакомого офтальмолога, рассказываю ему про порошок. Доктор обещал выяснить, что это за порошок такой, что за чудеса в решете. А я, знаете, Г., верю в чудеса. Слушал тут лекцию одного священника по поводу чудес. И знаете, что священник сказал? Бог дает чудеса во все времена. Порой не сам, а через посредников на Земле, но такие случаи бывают.

Самое главное – священник сказал – не сомневаться. Не сомневаться! Вот  был я в свое время на Филиппинах, разговаривал там с одним кудесником, который операции делает одними руками без каких-либо медицинских инструментов, так он мне то же самое сказал – верить и не сомневаться! В этом случае и по огненному бруску пройти можно, если только очень хотеть. Встань и иди! Так и я жду порошка чудодейственного, посмотрим, что из этого получится.

А то вчера сон приснился: сижу и читаю, и так хорошо мне, прямо благодать, да и книжка интересная попалась, и текст вижу отчетливо, каждую буковку, а проснулся – снова сплошной туман...

Это история про порошок - иррациональная, а другая – рациональная. Нужно мне, Г., операцию делать, железку в ногу вставлять, как Вере Николаевне Тихомировой пару лет назад в тазобедренную кость железку вставили. Она ведь тоже едва ходила, а теперь, говорят, стометровки бегает.


С Верой Николаевной Тихомировой

...левая нога еще ничего вроде, а вот правая сбой дает. Был я на рентгене, врач мне снимок показывает, на правой, говорит, совсем кость стерлась, видите, говорит...

А я ничего не вижу! Но врач настаивает на операции, говорит, если затянете, то поздно будет, уже никакая операция не поможет. Так что придется в июне мне в больницу ложиться...

А к нам не собираетесь? В ноябре? На Таля Мемориал? Так ведь был уже в прошлом году. Еще один? Смотрите, еще один турнир, Мише посвященный, а вот Михаилу Моисеевичу еще ни разу турнира не провели. Да нет, я не к тому, что Таль теперь из другой страны, просто и Михаил Моисеевич тоже турнир заслужил...

Знаете, Г., был у меня Миша 28 мая, ровно за месяц до смерти, смотреть на него больно было, в чем душа только держится. Сели мы блиц играть, и выиграл у меня Миша все партии, ну, буквально все позиции выигрывал, и лучшие, и худшие, и эндшпиля выигрывал...

«Ну, как все партии, В.В.? Прямо-таки и все? Почти все, наверное?»

«Да нет, не почти все, а все... А я ведь в молодости сильным блицором был, любил побаловаться, грешным делом. Вот в 46-м году Найдорф в Гронингене всех в блиц обыгрывал, ко мне приставал, сыграем, да сыграем, а я молодой был – 25 и, хотя блиц крайне редко играл, рука сама правильные поля находила... Ах, Миша, Миша... Ведь когда он взлетел вертикальным образом, вызвало это некоторую долю сальеризма у его более искушенных коллег, чего здесь греха таить...

...пою ли? Да нет, редко очень. Сам слышу – голос садится. Может оттого, что в больнице долго лежал, а может, от возраста. Вспоминаю, как Иван Семенович Козловский мне тоже на это жаловался. Хожу еще как-то с палочкой, но таблетки теперь от давления принимаю. Сам себе давление меряю, два аппарата есть у меня, один даже говорящий, чуть что - советует: батарейки, мол, заменить надо, или неправильно что-то подключил. Всё знает аппарат! А недавно в Москву ездили. По двум причинам. Первая, чтобы 1700 рублей на книжке, с 97-го года дома валявшейся, денежки получить, вторая – компенсацию, накопившуюся, - за себя и Надежду Андреевну. Приехали на такси, в очереди отстояли часа полтора. Сказала дама в окошечке, что-то там посчитав –  по поводу первого: полагается в результате какой-то усушки-утрушки 1 рубль 70 копеек. Я сначала дар речи потерял, а потом засмеялся и сказал девушке: может себе оставить эту сумму. Отстояв новую очередь,  получили компенсацию – по 55 тысяч рублей, да у Н.А. из сумочки эту сумму тут же и выкрали, а я вот крепко денежки в кармане держал...  Вышли мы, значит, а такси нас дожидается. Говорит шофер – с вас 1200 рублей за ожидание набежало, можете сами посмотреть на счетчике, но так уж и быть, скащиваю вам половину сумму – 600 рублей, значит, получается...

Кто продукты покупает? Да сам иногда ковыляю, а то заказ делаем, из магазина привозят. Квартиру нашу в Москве обчистили, а милиция не реагирует... У нас теперь это в порядке вещей, как у Гончарова, помните – «Обыкновенная история». Зависти у людей слишком много, вот что я думаю. Я последнее время частенько Ботвинника вспоминаю. Он ведь всех делил на две категории: пройдох и прохвостов.

Теперь ведь что? Деньги, деньги, деньги... Знаете, как Иван Семенович Козловский пел в «Борисе Годунове»? Поет он, значит: у меня дома денежки припасены... а из-за кулис голос тихонько так говорит: – и немалые! Иван Семенович даже поперхнулся... Я ведь тоже за матчи с Ботвиником денежки получал, но по сравнению с нонешними – жалкие крохи...»


16 августа 2007. По телефону. «А у нас, Г., Лотье недавно по радио выступал, так с такой критикой на Париж напустился... Чего это он? Ведь Париж как-никак, там ведь и кафешки на каждом шагу и биструшки, сыры всякие, фромажи, штук триста различных сортов. Да и устрицы. И знаете, Г., говорил Жоэль по-русски так хорошо, что вопросы были – настоящий ли француз Лотье. Так ведущая отвечала – настоящий мол, самый что ни  на есть из Парижа...


6 ноября 2007. По телефону. Он пять дней назад вернулся из больницы, ходит с ходунком, из дома выходить нельзя. «Больница отличная, Г., и обслуживание превосходное, одно только – за всё надо платить. Сиделке за ночь – 1000 рублей, нянечке тоже, о врачах я уж не говорю, мне, правда, Жуков Александр Дмитриевич очень помог, всё бесплатно сделали. А так, Г., все услуги платные. Вы должны понимать, что отношения теперь у нас имеют свои законы... Надежда Андреевна как-то сама по дому обходится, у нас ведь – как? За всё деньги берут, у меня ведь глаза не видят, зато у других видят очень даже хорошо, так что стараемся без помощников обходится. Лучше всего, Г., независимым быть, ни от кого не зависеть. Да и не болеть...Но мне ведь уже восемьдесят семь скоро, возраст нешуточный...»


26 февраля 2008. По телефону. «Какие, Г., новости в шахматном мире? Женился, говорите, Крамник, после свадебного путешествия в Вейк-ан-Зее приехал и только пятьдесят процентов очков набрал? Утомленным себя чувствовал? М-да, а вот Капабланка никогда себя утомленным не чувствовал... Ну, а у меня – какие новости? У меня тут давеча доктор был, так он прямо удивился: удивительный вы, говорит, человек. Но я перед собой сейчас поставил задачу: выжить. А за Надюшу волнуюсь очень. У нее ведь артрит, не знаю, что и делать. В больницу класть? Так вы ведь знаете, наверное, что у нас за больницы. Доктор что говорит? Да доктор, что к нам заходит, больше моим феноменом интересуется. Я ведь за последние пару лет три полостные операции перенес. Вдохновение? Посещает, но редко уж больно. Вот недавно этюд сочинил, пешечный, простенький, даже не этюд, а пример скорее учебный, но Олега Первакова всё не могу найти, чтобы посмотрел и оценку дал. У вас есть чем записать, там и фигур-то всего ничего...»

Разговор по телефону в преддверии дня рождения его 22 марта 2008 года. «...попал я, Г., в Москве в список людей одиноких, квартирами владеющих, так они нашу московскую квартиру полностью растащили, надо там всё менять, и замки, и всё. Шайка бандитов, мафиози по-теперешнему, за нами следит а женщина, которая Надежде Андреевне помогать взялась – главная, она Надюшу усыпила и испанский браслет золотой у нее прямо с руки и сняла. Из-за женщины той, воровки, мы с соседями разругались, а знали их по даче в этой самой Рублевке. Позвонил  соседке, она и говорит - да нет, эта женщина хорошая, а я значит – скуп, ничего ей не плачу! Это я то скуп! Я задрожал прямо от бешенства, трубку повесил, потом долго в себя приходил.

Вот эти приступы бешенства находят на меня иногда, большой грех это, знаю, а поделать ничего с собой не могу. Я раньше и не знал, что люди такие корыстолюбивые могут быть. Алчные, корыстолюбивые. Особенно у нас сейчас. Вот место, где мы живем, Рублевка называется. Не случайно,  думаю, место так названо, рубль здесь всё теперь решает...»


18 июля 2009 года. По телефону. «Я давеча, Г., в загсе в Москве был и видел: пары с цветами, с шампанским, музыка играет... Но мне в другую дверь надо было. Что в загсе делал? А меня там женщина сорок минут допрашивала. Просила и паспорт мой предьявить, и Надежды Андреевны паспорт понадобился, и когда расписались мы, прямо форменный допрос, как следоватеь, устроила женщина. И телефон наш домашний спрашивала, и адрес, проверяла, значит, в здравом ли  уме. Выдержал я это испытание, а она мне и говорит – в связи с юбилеем награждает вас градоначальник наш Лужков Юрий Михайлович денежной премией. Подписываюсь и спрашиваю у нее – и какая же сумма, позвольте полюбопытствовать? А та – сумма поступит на ваш счет через сберкассу и сумма эта 6000 рублей. Неплохая сумма, говорю, но для меня она не так уж интересна, чтобы я из-за нее специально в Москву с дачи приезжал и весь день этому посвящал. И чтобы отойти от допроса этого, Г.,  поехал я на машине на рынок – благо знакомые машину дали с шофером – и купил там творожку, форели копченой, семги, еще чего из разносолов, так почти всю сумму, которая должна только еще на мой счет поступить, и потратил...»


3 ноября 2009. Москва. На следующий день открытие Мемориала Таля. Позвонил на дачу. «На открытии завтра? О чем вы говорите, Г., я уже месяц в лежачем положении. Стоял в ванной перед умывальником, и хватил меня вдруг дьявольский удар. Свалился и вот уже месяц лежу. Да нет, ничего не сломал, но ушиб спины очень сильный, до сих пор не могу придти в себя. И еще напасть – все вокруг воры и все обворывывают. Все. Вот сейчас по хозяйству помогает пара, молодые люди, муж и жена – из Кишинева. Вроде и симпатичные, и приветливые, но тоже, знаете себе на уме... Своего не упустят, вот давеча сказали, всё так дорого стало, хотим 30-процентной прибавки. А я им и так 15 тысяч в месяц плачу, вот и посчитайте на доллары. Я сегодня три книги мои по 160 рублей отдал, деньги-то нужны, я за газ, электричество плачу, да и  за московскую квартиру... да никто почти  не звонит, я ведь глаза потерял, ноги потерял, а друзья, что ж друзья... Все мои друзья на Новодевичьем лежат, и получается, что лучшие друзья, которые у меня остались – деньги.

Надежда Андреевна? Лежит Надин больше, работать как раньше уже не может так. Да и одеться не во что. Платья, что в Москве остались, моль поела, а те, что не поела, малы стали, надо бы на размер больше, а где их взять. Купить? Легко сказать купить, она и на подьем тяжела, и облапошат ведь. Такое воровство, бандитизм, особенно за стариками охотятся, вот у нас на Восстания убили соседку с 12-го этажа, мы на 11-ом, а она на 12-м. Сидела у себя и дверь плохо закрыла, они ворвались, она знай кричать, да соседи сами старики - Обжирко, тоже недавно умерли, а другие, вместо того чтобы на помощь придти, тут же попрятались... Такие вот у нас теперь дела. А то приезжайте, Г., если сыра голландского привезете, выпьем мы под коньячок, у меня есть еще заначка, я, бывает, и сам рюмашку перехвачу... А из последних новостей знаю, что напротив Клуба олигарх какой-то с фамилией смешной, Черепашка что ли, стал здание строить, так по Клубу трещины пошли...»


Декабрь 2009. По телефону. «Встаю ли? Встаю, но хожу с ходунком, а вот недавно еще с тросточкой ходил. Теперь моя цель основная - от ходунка к тросточке перейти. Был у меня недавно Шароев Антон Георгевич, друг мой, новую постановку оперы «Христос» Антона Рубинштейна делающий.

И сказал Шароев, что мою Эпиталаму специалисты слушали и прекрасно о ней отзывались. Знаете, Г., я в последнее время активность немалую проявляю, множество интервью дал, только с гонорарами швах. Недавно несколько дней допрашивали меня из алма-атинской газеты одной, я согласился только потому, что во время войны в Алма-Ате был, туда наш Авиационный институт эвакуировался. Знаете, что за гонорар они мне дали? Никогда не догадаетесь. Несколько мешочков сухофруктов. Они где-то на кухне стоят, не знаю, что и делать с сухофруктами этими, компот что ли из них варить... Даже в «Медицинской газете» большое интервью со мной напечатано было, посмотрите, у вас в Амстердаме «Медицинская газета» должна продаваться, я там параллель между шахматами и медициной провожу. А не найдете в Амстердаме, в Королевской библитотеке в Гааге уж  точно имеется.

...а то вот как-то ночью не спал и начал о своем возрасте думать, так он мне прямо-таки сказочным показался. Как это так – мне восемьдесят восемь лет? Как такое может быть?.. Вот вы на возраст жалуетесь, а прибавьте к вашим еще двадцать два годочка. Это как? Вот то-то и оно... Потом вспомнил, как с отцом и матерью в Севастополе отдыхали. Было это как вчера, а на самом деле – восемьдесят лет назад, летом 28-го года... Вы не поверите, но я с тех пор в Крыму так никогда и не был. В Аргентине был, в Исландии был, на Филиппинах был, где только не был, а в Крыму не был.

А знаете, что в моем возрасте Александр Борисович Гольденвейзер сказал? Да, тот самый, консерваторский профессор, кто еще с Толстым в шахматы играл. Когда стали его укорять, что он на политучебу не ходит, сказал Александр Борисович: милые комсомольцы, я себя уже ближе к первоисточникам ощущаю... Так вот и я,  к первоисточникам уже совсем приблизился... Скажу вам, Г., что такое настоящая старость. Настоящая. Это когда берешь телефонную книжку, а в ней только перечеркнутые имена…»


7 декабря 2009. По телефону. «Слышал я, Г., что по дороговизне в Европе на первом месте Швейцария стоит, потом Англия, потом Голландия, так ли это, Г.? У вас ведь меньше воруют, правда ведь?  А то у нас в Рублевке всё дышит воровством, всё разворовано, вы не можете даже представить себе – воруют всё, всё подчистую. Подсолнечного масла на кухне – бутыль была, а где оно теперь – подсолнечное масло? А пять головок чеснока в кухонном шкафу? Где чеснок? А может Корчному сказать – Швейцария ведь страна наиболее солидная, у вас в Голландии, я по радио слышал, тоже банки того и гляди обрушатся. Или всё же Гийсену позвонить, а еще лучше ван Остерому, чтобы меня в Голландию взяли? Как вы, Г., думаете?

Тут меня надоумили гараж продать, у меня ведь гараж в центре Москвы, рядом с домом на Восстания. Говорят, больших денег стоит теперь. Или картину какую. Есть у меня картина знаменитого передвижника Киселева, у него картины в Третьяковке висят. А как продать? Облапошат вмиг, с картинами у нас знаете как – дашь на экспертизу, так вмиг копию перерисуют и не отличишь, а себе оригинал оставят. Вор на воре сидит и вором погоняет. А то может, Виктору Львовичу в Цюрих позвонить? Швейцария ведь страна культурная, и воровства нет. Домик какой-нибудь приобрести, на первом этаже поселиться. У вас есть, наверное, его телефончик? А может, всё же в Голландию перебраться? Но банки ваши, я слышал, не так основательны как швейцарские, к тому же в Амстердаме тихого места не сыскать. Помню, жил в «Краснапольском» - Содом и Гоморра. Как это вам удалось в тихом месте домик найти, долго искали, наверное... А так – единственное утешение - Белочка наша».


* * *

Белка в разговорах последнего времени непременно упоминалась.  Восполняя дефицит нежности и ласки, относились к ней как к ребенку: сын Надежды Андреевны от первого брака ушел из жизни совсем молодым, а своих детей у них не было.  Как нередко бывает в таких случаях, В.В. был неравнодушен к детям и нередко во время наших прогулок останавливался, указав мне на то или иное малое существо.

Но главным мотивом монологов его были постоянные жалобы на обман, воровство. Очень может быть, что какие-то основания для этого были, хотя Михаил Абрамович Бейлин – секундант, соавтор и сосед по даче, знавший седьмого чемпиона мира в пору его расцвета,  вспоминал: боязнь, что к ним проникнут, обманут, украдут, была у Смысловых уже тогда, но в последний период жизни симптомы усилились невероятно.

Они были нищими миллионерами. Такое встречается не так уж редко, но если читаешь порой, что у умершего в глубокой нищете на банковском счете или даже под матрацем обнаружилась кругленькая сумма в сотни тысяч, а то и того больше, в случае со Смысловыми дело обстояло по-другому.

Не надо было быть экспертом, чтобы определить: их квартира в центре Москвы, гараж, немалых размеров участок и дача в Раздорах стоят несколько миллионов долларов. Но преследуемые мыслями – обманут, обворуют (уже воруют!) и т.д. и т.п., они не предпринимали никаких шагов, чтобы изменить свое материальное положение. Так и получилось, что живых денег на каждодневные нужды, особенно в последние годы, когда им действительно требовалась помощь, не хватало. Поэтому видевшие их на даче – имевшей если не полуразрушенный, то близкий к тому вид, запущенных, неухоженных, порой ведших не вполне адекватные речи, - говорили о тяжелом впечатлении, производимом обоими.

Свой 89-й день рождения он встретил в Боткинской больнице. По словам племянника Юрия,  24-го марта Василий Васильевич отвечал ещё внятно на поздравления, но потом наступило резкое ухудшение. Он перестал есть, отказался от лекарств, стал прощаться с близкими.

27 марта 2010 года его не стало. В некрологах людей, достигших такого возраста, причина смерти обычно не указывается, хотя врачи ссылались на сердечно-сосудистую недостаточность.

Отпевали Смыслова в церквушке при Боткинской больнице, а официальная панихида проходила в ЦШК на Гоголевском.


Прощание в Клубе на Гоголевском. Москва, 30 марта 2010 года.


Свежая могила на Новодевичьем. Ровно полвека назад здесь был похоронен Владимир Селиманов - пасынок Смыслова.

Надежда Андреевна не была на похоронах. Ей говорили, что муж в больнице, что скоро должен вернуться... Но была неспокойна и всё звала - Васенька... Васенька... Два месяца спустя ушла и она.

Бóльшую часть жизни выпало ему провести в среде, далеко не всегда соответствующей его умонастроению. Но сумевший, как писал Зощенко,  «через все ваши революции сохраниться», обладал он талантом счастливо и спокойно жить даже в такие не простые времена. 

Считался сибаритом, созерцателем, лентяем. Действительно, целенаправленные занятия «от и до», в строгом режиме, научный, академический подход был не для него, но был ли он лентяем?

Даже в глубокой старости Василий Васильевич Смыслов не захотел полностью отдаться умудренной возвышенной недеятельности. Жила в нем неодолимая потребность творчески выразить себя, и страсть эта не покидала его едва ли не до самого конца.

Несмотря на всю религиозность, был очень земной, любил мишуру светской жизни, внимание, приветствия, славословия. Был охоч до славы, аплодисментов. Когда я звонил, частенько спрашивал – читал ли его последнее интервью – в «64», в «Шахматной неделе», в «Московском комсомольце».

Графское звание, присвоенное ему неизвестно кем, неизвестно за что, привело его в приподнятое состояние, и он с гордостью сообщал об этом. Хотя повторял частенько – «всё - суета сует», нравилось ему это чрезвычайно, и ахматовские слова «отдай другим игрушку мира – славу» сказаны не о нем.

Если позволяло здоровье, с удовольствием посещал всевозможные рауты, первенства мира по подкидному дураку, по шахматным поддавкам, бывал на открытиях турниров, чествованиях, церемониях, юбилеях. В трудных вопросах бытия прибегал к спасительному «на том свете разберутся», а в шахматах, безгранично веря в свой выдающийся талант, полагал, что во всём разберется сам.

В финальные годы, когда отпущенные дни стали больше ношей чем милостью, издавал, ничего не зарабатывая, когда и себе в убыток книги, выпускал диски, делая это, несмотря на всегдашние разговоры о нехватке денег и действительно усилившуюся скупость, как это нередко случается в старости.

Психологический феномен постоянной жажды признания Платон называл  «тимосом», Гоббс объяснял гордостью  или тщеславием, Мэдисон говорил о честолюбии,  Макиавелли – о стремлении к славе, присущей каждому человеку. Даже самые саркастичные, всё понимающие, такие как Шопенгауэр - не избежали этой участи. Впрочем, еще древние знали, что желание славы – последнее, что покидает даже мудрецов.

Когда вздыхал, что операция не помогла, что зрения почти не осталось, я, утешая, говорил, что слепота – благородный недуг, приводил в пример Гомера и Мильтона. Слушал внимательно, не прерывал. Оживился только при упоминании надписи на гробнице Галилея: «Потерял зрение, поскольку ничего уже в природе не оставалось, чего бы он не видел». «Вот-вот, так и со мной. Знаете, сколько я всего повидал на своем веку?»

В последние годы сильно изменился: выцветшее, полинялое лицо,  маленькие, почти ничего не видящие глаза, неуверенная походка.  Но даже в таком состоянии можно было разглядеть Смыслова поры его расцвета, ибо выражение лица неподвластно морщинам, а человек, замечательный именно одухотворенностью, смертен гораздо меньше любого другого.

Как это часто случается с людьми, перешедшими отмеренные Библией возрастные пределы, стал подозрительным, мнительным, уходил порой в свой мир. Отказывающееся служить тело стало не союзником, а врагом: выходил из строя один орган, другой, несколько раз он лежал в больнице, в конце почти не мог передвигаться. Но необычайная сила духа и жажда самовыражения перевешивали тяжесть бытия: человек духа неподвластен боли и недугам.

«Как вы думаете, - спросил однажды, - какая партия больше всего мне дорога? Скажете, наверно, – с Ботвинником какая-нибудь, с Кересом, с Решевским... Промах! С Герасимовым! Мне четырнадцать было, партия эта - моя первая напечатанная.

[Event "Moscow casual"] [Site "Moscow"] [Date "1935"] [Round "?"] [White "Gerasimov"] [Black "Smyslov, Vassily"] [Result "0-1"] [ECO "D05"] [PlyCount "44"] [EventDate "1935.??.??"] [EventType "game"] [EventCountry "URS"] [Source "ChessBase"] [SourceDate "2009.11.30"] 1. d4 d5 2. Nf3 Nf6 3. e3 e6 4. Bd3 c5 5. b3 Nc6 6. Bb2 Bd6 7. O-O Qc7 8. a3 b6 9. c4 Bb7 10. Nc3 a6 11. Re1 cxd4 12. exd4 O-O 13. Na4 Bf4 14. Ne5 dxc4 15. bxc4 Nxe5 16. dxe5 Qc6 17. Bf1 Rfd8 18. Qb3 Ng4 19. h3 Rd3 20. Qxb6 Rxh3 21. Bd4 Bh2+ 22. Kh1 Bxe5+ 0-1

Отец очень гордился этой партией, сам переигрывал и друзьям показывал: смотрите какую комбинацию мой Вася провел! И руководитель кружка нашего в Замоскворечьи Федор Львович Фогелевич тоже всем показывал, говорил – вот будущий чемпион! Даже Мише Талю нравилась атака из той партии. Говорил Миша: только по этой партии можно судить об огромном таланте...

А какой успех я считаю самым крупным в жизни, как думаете? Выигрыш кандидатских турниров скажете? Матча у Ботвинника? Снова промах! Самого крупного успеха добился я, Г., в 37-м году. В первенстве Стадиона юных пионеров, где все одиннадцать партий выиграл. Ни одной ничьей не дал. А ведь там сильные игроки были, почти все мастерами стали, у меня таблица того турнира сохранена.


С отцом. Васе Смыслову – четырнадцать.

Отец ведь мне до четырнадцати лет разрешал только дома играть, выдерживал, не хотел втягивать в соревнования. Поэтому, может быть, я и школу с отличием закончил. Дома играл с ним, с друзьями его, а потом пошел в Замоскворецкий Дом пионеров. Так наша команда все матчи под ноль выигрывала: Загуров, Голубовский, Каноян, Усов, Ельцов... Помню Володю Симагина в бархатной курточке, он вундеркиндом считался. Выиграл я и у Симагина...

А знаете, Г., когда Алехина незадолго до смерти спросили, кого из молодых он самым перспективным считает, сказал Александр Александрович: “Есть вот в России такой Смыслов...” И пусть короткое время, а был я лучшим в мире в своем мастерстве...»

Однажды пили чай у него на даче. Спросил: «Василий Васильевич, а когда мы с вами познакомились-то?»

«Да что ж вы такое спрашиваете, Г. - Смыслов укоризненно посмотрел на меня, - вы же сами знаете, что мы всю жизнь были знакомы...»


В подмосковных Раздорах. 2001

Он никогда не отказывался, когда я просил передать что-нибудь моим в Питере. «Ну что за вопрос, Г., единственное – не знаю, когда представится это с оказией из Москвы переправить...»

Сейчас его нет. О нем напоминают книги, диски и пластинки, с трогательными надписями, когда и с наползающими друг на друга буквами. Его нет. Давно нет и тех, кому он переправлял мои голландские подарки. На самом деле не исчезло ничего: всё сохранилось,  всё осталось в благодарной памяти.


* * *

1992 год. Тилбург. Смыслов успешно прошел три круга и только в жестоком перебое в шестой блицпартии четвертого круга уступил Евгению Свешникову. На следующий день он возвращался в Москву. Когда я спустился к завтраку, не было еще восьми. Ресторанный зал был пуст, только в центре за большим круглым столом сидел в одиночестве Смыслов.

«Я знал, что вы придете, Г.. Садитесь, садитесь... А я с пол-пятого не сплю. Терзался сначала: чего понесло старого дурака в последней партии Уфимцева играть… А потом жизнь свою начал перебирать... Эх, кабы Волга-матушка да вспять побежала, кабы можно было жить начать сначала... Подумал еще - а как? Как прожил бы? Наверное, так же и прожил... А потом спросил себя – когда же ты больше всего счастлив был в жизни? Знаете когда? На Стадионе юных пионеров. Довоенном, московском. Как сейчас вижу: разбирает Абрам Исаакович Рабинович партию, а мы, пять-шесть мальчишек вокруг столика сгрудились и говорим – лучше здесь у черных.

А он – какое лучше, что вы понимаете, пижончики... Тут мелькание рук начинается, каждый свой ход норовит сделать. Он – так, а мы ему – этак, он – сюда, мы – туда... А он фигурками всё постукивает, да приговаривает: ходите, пижончики, что вы в шахматах понимаете... А знаете, что Рабинович сказал обо мне тогда? Не знаете? А сказал  Абрам Исаакович: посмотрите на Смыслова – вот уж кто будет чемпионом мира, он же ни одной пешки не зевает!..»

Потом решил почитать что-нибудь, Библию со стола взял. И знаете, Г., что мне показалось: по-английски Библия длиннее будет, чем по-русски. Может ли такое быть?»
«Да не думаю, Василий Васильевич, с чего это вы решили?»
«Да так показалось... Да еще вот что хотел спросить: “стинг” ведь по-английски “жало”? Так ведь?»
«Да. А к чему это вы?»
«А я сам догадался, когда ночью прочел: «Where is your sting, oh death?» Впрочем, что это я с утра пораньше вам голову морочу... Пойдемте, пойдемте, возьмем что-нибудь со стола, яствами уставленном. Сейчас мы сырком голландским закусим, да и ветчинкой не побрезгуем. Что это вы мне третьего дня насчет калорий говорили?..»

Подойдя к столу, первым делом залпом осушил стакан сока и тут же наполнил его снова. Запрокинув голову, сделал большой глоток и перевел дух: «А вы потом, Г., напишите, что не считал калорий Смыслов, да и сочком по утрам сверх меры баловался...»

И поправляя сползшие очки, улыбнулся замечательной улыбкой своей: «Ничего не перепутаете, Г.? Всё напишете? Не забудете?»

«Не забуду Василий Васильевич».


  


Смотрите также...

  • «Стой, стреляю!» - воскликнул конвойный,
    Злобный пес разодрал мой бушлат.
    Дорогие начальнички, будьте спокойны –
    Я уже возвращаюсь назад.

    Юз Алешковский

    Много лет я накапливал опыт,
    Приключений искал на неё;
    Обывателей нудный и суетный ропот

    Только тешил сознанье моё.

  • Далекий и такой мне близкий 1964-й.

    Я и мои закадычные приятели Саша Меньков и Наум Карачун каждый вечер в клубе имени Чигорина. Ведь там проходит полуфинал 33-го чемпионата СССР по шахматам.

    Лидируют опытные бойцы Семен Фурман («Сёма-финалист») и Владас Микенас («Микки»). Но наши симпатии всецело на стороне «нашего представителя» - знойного узбека Вити Манина.

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте», вместе со мной победитель еще не «Аэрофлота», а «Moscow open» Борис Грачев. Борис, не слишком ли – два таких сильных турнира подряд играть?

  • Е.СУРОВ: Руслан Пономарев рядом со мной - он только что выиграл партию у своего соотечественника и давнего соперника Василия Иванчука и принес своей команде победу в матче. Каковы ваши ощущения в данный момент?

  • Минувшим вечером во время прямого включения на радио Chess-News известный шахматный комментатор Генна Сосонко порекомендовал российским шахматистам воспользоваться благоприятный моментом, который наступил вчера же.

  • Накануне мы сообщали о блицтурнире, проведенном в Сан-Франциско после основного соревнования. Победитель в блице так и не был выявлен, а вот главный приз основного турнира San Francisco GM Invitational 2014 все-таки достался Михаилу Гуревичу.

  • Завершился первый отрезок командного чемпионата мира, и мне хотелось бы поделиться некоторыми соображениями относительно выступления сборной России.

  • Е.СУРОВ: Это Chess-News, я Евгений Суров, мы на «Аэрофлоте». И рядом со мной Александр Халифман, известный шахматист, не буду перечислять ваши регалии, Александр.

    А.ХАЛИФМАН: Не надо.

  • Турнир 1936 года в Ноттингеме был одним из самых знаковых в прошлом веке. Вспоминает один из победителей его Михаил Ботвинник: «Долгое время чемпион мира Эйве был лидером, и я еле поспевал за ним. В этот критический момент состязания Ласкер неожиданно пришел ко мне в номер.


    Эмануил Ласкер на турнире в Ноттингеме (1936) представлял Советский Союз

  • «Улеглась моя былая рана» -
    Уж Грищук не ранит «нечто» нам:
    Он едва «уполз» от Ароняна
    Из позиции, пропертой в хлам!

    Одержал моральную победу,
    Россиянам луч надежды дал…
    Может быть, и я в Казань поеду
    Поболеть за Сашу – на финал!