Санитар джунглей

Время публикации: 23.01.2014 05:30 | Последнее обновление: 23.01.2014 05:36

В октябре 2000 года в кабинете главного редактора «64» на Гоголевском увидел свежий номер журнала «Вечный шах». Журнал, в котором рассматривались различные аспекты российской жизни через призму шахмат, имел подзаголовок – «новая политиchessкая газета» - и должен был стать ежемесячным.

Ежемесячным? Сделать такого рода журнал ежемесячным? Хотя имена авторов статей были звучащими: Александр Бовин, Александр Некипелов, Илья Мильштейн, Алла Боссарт, Леонид Жуховицкий, Михаил Гусман, Отто Лацис, Александр Кабаков - чтобы назвать нескольких, - тексты, ими написанные, имели к шахматам весьма отдаленное отношение.

Главным редактором и учредителем общественно-политического приложения к «64», как стояло в выходных данных, стал, разумеется, сам Александр Борисович Рошаль. Шальные деньги, полученные им, кажется, от Батурина, брата жены бывшего мэра столицы, надо было оприходовать, уверив спонсора, что ежемесячник станет рупором российской политической жизни.

Натужность концепта била в глаза, и сигнальный номер журнала оказался одновременно последним. Чтобы разыскать его, пришлось как следует поскрести по пыльным сусекам, и я уже смирился, что уникальный экземпляр навсегда канул в Лету, как вдруг он обнаружился, глядя на меня с обложки примечательной фотографией.

Рискну предложить вашему вниманию статью из того, ставшего раритетом журнала, написанную Виктором Леонидовичем Топоровым (1946-2013). И не потому, что в ней обнаружилась столь редкая, крайне не характерная для автора комплиментарная строка: не зря же Борис Стругацкий сказал однажды, что «Топоров известен тем, что никогда ни о ком не сказал ни одного доброго слова». И даже не потому, что эта строка была обо мне. Рассуждения Топорова о природе шахмат, сделанные четырнадцать лет назад, интересны и сегодня и дают представление о манере мышления и стиле ушедшего от нас в прошлом году замечательного питерского литератора, переводчика, анфан террибля русской словесности и ... кандидата в мастера по шахматам.


* * *

Виктор Топоров

Парадокс Вольтера

При своем появлении «Шахматная новелла» Стефана Цвейга жестоко задела любителей великой игры. Еще бы! Чемпион мира (персонаж в данном случае вымышленный) был изображен существом без малейшего намека на интеллект, получеловеком-полуживотным, умеющим, правда, победоносно передвигать «калабашки» по клетчатой доске. Да еще считать деньги.

Но не способным ни на что более: у австрийского писателя-антифишиста подобный успех «чемпиона» в единоборстве с блестящим интеллектуалом знаменовал и предугадывал трагическую победу немецкого национал-социализма над буржуазными демократиями Запада (и писатель, предвидя такой поворот событий, покончил с собой).

А шахматисты увидели в этом оскорбительную и глубоко несправедливую издевку над природой своего занятия – профессионального для одних, сугубо дилетанского для других.

Наука, искусство и спорт в одном «флаконе» (так можно модернизировать сегодня классическую формулу Ботвинника), интеллектуальная игра (согласно более распространенному определению), «гимнастика ума», «шахматы, они вождям полезней» (Маяковский) и многие другие столь же лестные характеристики, - и вдруг тупое животное в статусе непобедимого чемпиона.

Несколько десятилетий спустя советская публицистика в своей «бумажной войне» против американского чемпиона Роберта Фишера вспомнила давнюю новеллу Цвейга более благосклонно: оказывается, именно одиннадцатого чемпиона мира (поленившегося, как неоднократно подчеркивалось, закончить хотя бы среднюю школу) предвосхитил и описал австрийский антифашист.

Но это было лукавством: при всей скудости формального образования, при всем своеобразии политических взглядов Фишера, слывущего, в частности, большим антисемитом, его никак нельзя было назвать ни невеждой, ни глупцом, ни эмоционально заторможенным человеком, ни – хотя порой выглядело именно так – простаком. Скорее уж – чудаком, скорее – человеком с рано проявившимися и в зрелом возрасте усугубившимися странностями, включая гипортрофированную манию преследования. И эти фишеровские странности, да и сама судьба его – с уходом от практических шахмат в царство призрачного покоя – заставляют обратиться к судьбе другого литературного персонажа – гроссмейстера Лужина из знаменитого набоковского романа.

Глуп ли Лужин? Нелеп, смешон, странен, психически болен (по нарастающей) – это подчеркивается писателем неоднократно, но глуп ли?
Невежественен, ограничен, изначально и все более непоправимо болен – да, но все-таки глуп или нет?

Что такое шахматный ум, шахматный интеллект и как он соотносится с умом житейским, с интеллектом в куда более широком понимании этого слова? Что такое интеллект как таковой – как его определяет наука (в данном случае психология) и как – обыденное сознание, на фоне которого он проявляется?

Что такое шахматный талант, определить тоже непросто. И все же любой тренер, игрок-профессионал, даже сильный любитель, наблюдая за чужой игрой, безошибочно скажет, талантливы ли сидящие за доской (или хотя бы один из них) или нет. А вот с интеллектом гораздо сложнее.

«Странная штука – шахматы! Я потратил на них, может быть, больше времени, чем на любое другое занятие, – сетовал Вольтер, - а монах Жан, этот тупица, регулярно разносит меня в пух и прах».

Среди русских писателей самым сильным шахматистом был Иван Тургенев, игравший на уровне тогдашнего мастера, но как раз в интеллектуальном плане автор «Записок охотника» и «Дворянского гнезда» всем своим прославленным современникам безнадежно проигрывал, и они (Достоевский злее прочих) постоянно над этим издевались.

Кто умнее, кто интеллектуальнее? Творцы кибернетики, современные разработчики сложнейших компьютерных программ или сильнейшие гроссмейстеры мира, ведущие против этих программ схватки с переменным успехом?

Возглавлявший одно время Шахматную федерацию страны академик-экономист Леонид Абалкин, вице-премьер последних московских правительств, или же множество шахматистов, которым он заведомо за доской уступал?

Да и в рамках самого «игроцкого сообщества» соотносится ли, например, - и если да, то как? – ум с рейтингом? Сила игры и интеллект? Нам на этот счет ничего не известно.

В различных видах спортивных единоборств выявляется самый сильный человек планеты, самый быстрый, дальше или выше всех прыгающий и так далее. Означается ли это, что в шахматах выявляется самый умный? Нет, разумеется, хотя на этот счет существует немало высказываний, главным образом шутливых.

В частности отзыв о Ботвиннике, переадресованный затем Каспарову: он, дескать, чемпион мира по шахматам (и только по шахматам), а думает, что он чемпион мира по всему на свете!

Впрочем, внимательное сравнение со спортивными единоборствами позволяет кое-что понять. Среди единоборств можно выявить безусловные (то есть не ограниченные или почти не ограниченные правилами), полуусловные и условные. Скажем, армрестлинг, бой без правил, прыжки в высоту и в длину относятся к первой категории; бокс и борьба, плавание вольным стилем и бег (ограниченные дистанцией) – ко второй, прыжки с шестом, барьерный бег, теннис, спортивная гимнастика – к третьей.

Здесь, в третьем случае (а шахматы ближе всего к этому типу), вместе с гипотетической переменой правил или хотя бы условий (например характер покрытия в теннисе), меняются и имена чемпионов, и последовательность занятых ими мест.

Ведь точный вопрос – не кто быстрее всех бегает, а кто быстрее всех бегает на сто метров. Или на милю. Или быстрее всех проплывет именно двести метров и именно на спине. Или первым наносит некое количество уколов фехтовальным клинком строго выверенных габаритов.

Есть разновидности состязаний, по своей опосредованности превосходящие шахматы, - биатлон, пятиборье, десятиборье. Да и вопрос – кто сильнее всех на свете – чемпион тяжеловес по боксу, по штанге или по борьбе сумо – остается навеки открытым.

То есть любые состязания всегда и повсюду носят заведомо условный характер – варьируется лишь степень условности. Как язвительно заметил когда-то Даниил Гранин, отечественная наука похожа на бег в мешке – побеждает не тот, кто быстрее бегает, а тот, кто быстрее бегает в мешке.

Но почти любое соревнование в той или иной степени оказывается «бегом в мешках».

В шахматах с этой проблемой столкнулись не так давно. С одной стороны, игра в круговом турнире, игра в матче, игра в турнире по швейцарской системе и, наконец, по олимпийской системе требуют принципиально разного подхода, включая степень допустимого риска, а следовательно, и принципиально разных качеств – волевых и интеллектуальных.

С другой стороны, шахматы все больше превращаются в троеборье, включающее в себя поединки в классические шахматы, «активные» и молниеносные, не говоря об экзотических разновидностях – игре «вслепую» или в «продвинутые» шахматы, когда у каждого, сидящего за столом, под рукой свой компьютер. Вследствие всего этого карточная колода способностей и успехов каждый раз тасуется по новой. Ведь даже переход на современную игру с ускоренным контролем и без откладывания привел к сильным, хотя и легко предсказуемым – возраст! – переменам в шахматной иерархии.

С третьей – фишеровские шахматные часы, флажок на которых никогда не падает если вы играете достаточно быстро, опять-таки меняют и содержание игры, и соотношение шахматной силы (причем непонятно, в чью пользу – работает ли это на так называемых цейтнотчиков или против них, особенно если вспомнить тактику «умышленного цейтнота», когда противник залезает в цейтнот, провоцируя партнера на быструю игру).

Наконец, по шахматному миру бродит призрак фишеровских шахмат, в которых стартовая позиция устанавливается произвольно. Это означает смерть теории дебютов в ее нынешнем виде, а значит, и новые, самые радикальные перемены.

Да и лучше ли шахматы шашек? Эдгар По считал шашки гораздо интеллектуальнее. А ведь это всемирная некогда игра уцелела теперь разве что в Нидерландах. Да и шашечные чемпионы никогда не предъявляли претензий на престол всемирного интеллекта.

Подчеркивая универсально интеллектуальную природу любимой игры, энтузиасты шахмат припоминают внешахматные достижения корифеев игры – доктора права Алехина, доктора технических наук Ботвинника, профессора математики Эйве, инженера с докторской степенью Видмара, психолога и психоаналитика Файна и других. Одновременно обращая внимание на то, что научный, творческий или, допустим, журналистский потенциал и этих гроссмейстеров, и многих других не раскрылся полностью в результате профессиональных или полупрофессиональных занятий шахматами. Указывая на несколько языков, которыми, как правило, владеют кочующие по свету гроссмейстеры, на глубину и систематичность их шахматных анализов, на литературный блеск комментариев к партиям, наконец на мастерское владение азами профессиональной психологии, что проявляется в первую очередь при подготовке под конкретного противника, развитое чувство прекрасного.

В последнем случае обязательно заводят речь о шахматистах-музыкантах – от Филидора до Тайманова (хотя, скажем, известная характеристика Тайманов – лучший музыкант среди шахматистов и лучший шахматист среди музыкантов – носит заведомо иронический оттенок).

Говорят о тонкости, неожиданности, парадоксальности суждений известных шахматистов по самому широкому кругу вопросов. Похваляются деловыми способностями, которые, несомненно, проявляют Карпов и Каспаров. А применительно к последнему вспоминают и чуть было не состоявшуюся политическую карьеру (не то генерал Лебедь, не то Николай Травкин прочили тринадцатого чемпиона мира по шахматам в премьер-министры России), и колонку политического обозревателя, которую он ведет в крупной американской газете. И все же...

Каспаров, помнится, в юности хотел, завершив шахматную карьеру, стать профессиональным философом(!). Стал?.. Станет?.. Способен стать?..

И понимает ли он хотя бы сейчас, в зрелом возрасте, что философы объясняют мир (а это никак не может быть профессиональным занятием), тогда как люди, именующие себя профессиональными философами, на самом деле являются философоведами?

Нет, предлагаемая им, в том числе и в теперешней публицистике, картина мира заведомо упрощена, схематична, догматична; его внешахматное мышление – при всем поверхностном блеске – похоже, если сопоставить его с шахматами, на игру в пятиминутках. Замечательную игру в пятиминутках, но тем не менее не глубокую...

Психология, впрочем, шахматистов возвышает. Интеллект она описывает в категориях, поддающихся подсчету методом тестирования, и только в них. Память (различные типы), внимание, способность к логическим и ассоциативным сопоставлениям, анализ и синтез; сумму конкретных знаний и навыков – все это она трактует как ум. Однако интеллект, определяемый психологами, - признак не интеллектуала, а специалиста.     

То, что профессиональный шахматист является специалистом высокого класса, не вызывает сомнений. А вот насчет интеллектуализма... То есть, конечно, в иного гроссмейстера А. нельзя бросить камень и в этом смысле, но вот беда: гроссмейстер Б., играющий (и всегда игравший) ничуть не хуже А., а то и лучше, вполне может оказаться во всем, что не касается шахмат, заведомым тупицей. Он помнит наизусть тома дебютной энциклопедии, он с легкостью дает сеансы одновременной игры вслепую, у него железные нервы – и он тупица... Конечно, таких как Б. не очень много, но в современных шахматах их становится все больше и больше.

Но ведь и таких как А. тоже немного. И становится все меньше и меньше, что объясняется потерей шахматами (как профессионального занятия) престижа.

Разумеется, и гроссмейстер А., и гроссмейстер Б. – крайности. Более распространены, может быть, типы В. и Г. Особенно примечателен Г. Этот набоковский Лужин (списанный и синтезированный им с Рубинштейна и Боголюбова) сочетает в себе некий стихийный, интуитивный и дискретный, то есть проявляющийся лишь время от времени интеллект со странностями, граничащими с душевными заболеванием. Или душевным заболеванием чреватым.

Один из очевидных гроссмейстеров-интеллектуалов Генна Сосонко написал замечательное эссе о шахматистах-самоубийцах: самоубийство каждый раз оказывалось следствием приступа психической болезни, как правило запущенной.

Странности, проявляемые чуть не всеми шахматистами экстра-класса, стали в наши дни настолько распространенным явлением, что стандартные «нарушения спортивного режима», допускаемые практически всеми, выглядят на этом фоне скорее проявлениями нормы.

И наконец, тип В: человек среднего ума, средних (помимо шахмат) способностей, средних – или вернее усредненных – вкусов, взглядов и пристрастий. Рядовой гроссмейстер, существующий в общем духовном пространстве с рядовым адвокатом, рядовым инженером, рядовым учителем, рядовым врачом, рядовым чиновником, - профессионал умственного труда, как это порой именуется. То есть гроссмейстером он может оказаться далеко не рядовым, но и в первую десятку не войдет никогда. Слишком ординарная структура личности.

Кстати, ординарная не означает скверная. Другое дело, что в антиутилитарном занятии, каким по определению являются шахматы, тяготение, пусть и невольное, к норме лишь подчеркивает ирреальность мира, в котором ты обитаешь, иллюзорность целей, которые себе ставишь, несамодостаточность достижений: адвокат выигрывает дело в интересах клиента, инженер проектирует в интересах общества (во всяком случае имеет право верить в это), чиновник организует чужую деятельность, - для каждого из них деньги лишь мерило успеха, тогда как шахматист, даже выигрывая турнир, выигрывает его для себя и только для себя: внимание, порой и аплодисменты немногочисленной публики, равно как и «интересы команды» - всего лишь паллиативы.

То есть над природой своей профессиональной деятельности ему – в отличие от адвоката, инженера, учителя, врача, чиновника – лучше не задумываться во избежание душевных мук. А раз он над этим не задумывается, то блокирует соответствующие участки сознания, а заблокировав их, при всей нормальности и установке на норму перестает быть, строго говоря, нормальным. Что происходит при этом с его интеллектом, даже если тот был исходно очень и очень неплох?

Тридцать семь лет назад первокурсником филфака университета я слушал лекцию по предмету «Введение в общее языкознание». Профессор объяснил нам, что человеческое мышление протекает в вербальной (словесной) форме – и только в ней.

«А как же шахматы?» - спросил я, уже зная, что профессор является неплохим шахматистом, он играл за сборную факультета. – Как мы с вами рассчитываем варианты в шахматах? Ведь не словами же. Мы думаем в процессе расчета, но думаем как-то иначе – не конь g5 бьет f7, ведь мы без этого обходимся, не так ли?»

Профессор оказался готов к этому вопросу. «Я и сам размышлял на эту тему, - ответил он. – И пришел к выводу, что, рассчитывая шахматные варианты, мы не отдавая себе в этом отчет, мысленно произносим что-то типа “туда-сюда”»...

Этот ответ не убедил меня, семнадцатилетнего. Не убеждает и сейчас – особенно, когда компьютеры, в том числе и оснащенные шахматными программами, «думают», но думают явно не словами и никаких «туда-сюда» при этом не произносят.

Но если возможно мышление без слов, не значит ли это, что возможно и мышление без интеллекта? Шахматное мышление, во всяком случае? И шахматисты, все более и более старающиеся мыслить на компьютерный лад, могут обойтись без интеллекта? А об интеллектуализме и речь заводить не стану, не до жиру... Не знаю.

Цель данной статьи не ответить на вопросы, а обрисовать их круг. И в заключение еще одно личное воспоминание. Однажды в тридцатилетнем возрасте я проиграл серьезную партию десятилетнему мальчику. Рыхлому, очкастому, болезненному, при этом никакого особого «блеска» не проявившему, то есть показавшемуся мне просто-напросто тупеньким. В том турнире, правда, он набрал десять очков из одиннадцати возможных.

Я играл там неудачно, к встрече с ним – уже откровенно спустя рукава, и, проиграв, не расстроился, а всего лишь недоуменно пожал плечами.

А через год мы встретились снова – и на этот раз оба были лидерами турнира, и я старался играть с ним с предельной собранностью. Нет, «туда-сюда» я не думал, хотя варианты рассчитывал один за другим. Но главным образом вел с одиннадцатилетним партнером внутренний разговор.

Звучал он (к счастью, не вслух) примерно так: «Год назад я проиграл тебе, уже тогда ты играл сильнее меня, но сейчас я тебе впаяю. За этот год ты наверняка усилился, а я нет – да и откуда? – но сейчас я тебе впаяю. Ты наверняка станешь гроссмейстером, может быть, чемпионом мира и уж во всяком случае претендентом, но сейчас я тебе впарю! Вот, по дебюту я стою хуже, теорию ты знаешь лучше меня, но сейчас я тебе впарю!» И так далее.

Партия между тем развивалась так: я действительно стоял хуже, потом как-то переиграл его, потом добился выигранной позиции и загнал мальчика в страшный цейтнот, но в его цейтноте все спустил – и к сорок первому ходу стоял плохо, если не безнадежно. Разве что повторял мысленно: «Но сейчас я тебе впарю!» все с той же абсурдной верой в подобный переход событий.

Уронив флаг – контроль уже прошел, - мальчик аккуратно восстановил запись партии, продумал минут пятнадцать – и зевнул мат в два хода, который увидела, по-моему, даже его мать; во всяком случае она обескураженно всплеснула руками.

«А вот я тебе и впарил!» - злорадно подумал я и дал первый шах. Мальчик заплакал, расписался на бланке и неуклюже отошел от доски. Провожая его взглядом, я, помнится, не испытывал ни малейшего сострадания. Напротив. «Ничего, Фишер в детстве тоже плакал, проигрывая», - вот что думал я тогда. И еще: «А все-таки я ему впарил».

Мне был тридцать один год. Мои поэтические переводы именно в тот год особенно густо выходили в «Библиотеке всемирной литературы», я был, а вернее становился, знаменит и зарабатывал кучу денег. У меня была бурная и запутанная личная жизнь, обширные литературные планы, частично впоследствии реализовавшиеся. В шахматы я играл, как играю после многолетнего перерыва ради чистого удовольствия, наполовину по инерции. Следующие три (!) партии я проиграл, мальчик выиграл одну, а две закончил вничью, и, в отличие от меня, вышел в следующий этап соревнования.

Наши шахматные дороги разошлись, чтобы никогда более не пересечься. Чемпионом мира мой десятилетний победитель так и не стал, но его нынешний рейтинг равен Числу Зверя (сразу вслед за двойкой).

Прав Вольтер: странная штука – шахматы!


* * *

Концовка статьи Топорова требует пояснений. О том, что 666 - упоминаемое в Библии апокалиптическое или Число Зверя, читатели, конечно, знают, а вот мальчика, соперника Топорова вычислить, наверное, смог не каждый. Им был Костя Сакаев, будущий гроссмейстер, как раз имевший в момент написания статьи рейтинг 2666.

Сам Топоров уже в зрелом возрасте сыграл после длительного перерыва в Мемориале Чигорина и, опередив целый ряд гроссмейстеров, получил рейтинг 2334 и выполнил норму мастера ФИДЕ. Никаких запросов на получение этого мало что говорящего звания он посылать не стал, так же как, преподавая в университете и занимая профессорские должности, ничего не делал, чтобы официально получить ученое звание или степень.

Проживший всю жизнь в Питере, он начинал в Доме пионеров Дзержинского района у мастера Андрея Михайловича Батуева. Там он получил третий разряд, после чего перешел во Дворец пионеров на Фонтанке, где, по его собственным словам, «целый год подтверждал третий разряд, а потом в двух турнирах подряд выполнил второй и первый».

Уже тогда в нем проявились черты характера, получившие в зрелом возрасте дальнейшее развитие. «Идя на партию и настраиваясь на борьбу с «превосходящим» (чаще всего старшим) соперником, я выработал правило и примету – так перебежать дорогу перед автомобилем, чтобы водитель высунулся и покрыл меня матом, - вспоминал Топоров. - Если это происходило – я выигрывал. Если водитель ограничивался скромным “Идиот, что, жить надоело?” - партия заканчивалась вничью. Если проезжал, не притормозив, я проигрывал. В юношеских чемпионатах Ленинграда я ни разу не поднялся выше третьего места, а оказавшись однажды на всесоюзных соревнованиях, занял тринадцатое при восемнадцати участниках».

Одна из глав мемуаров Топорова называется «Гамбит неудачника». Комментируя высказывание Алехина, что посредством шахмат он воспитал свой характер, Виктор Леонидович замечает: «Увы, это не мой случай. Правда, если и не посредством шахмат, но благодаря им, мне удалось свой характер познать». Шахматы всецело владели им два года – с двенадцати до четырнадцати. Потом появились влюбленности, первая сигарета, первый стакан вина. Игра отошла на второй план.

«А мои побывавшие на сборах соперники заметно окрепли: те, кто играл и без того лучше меня, начали играть еще лучше, но догнали (а впоследствии и перегнали) меня и изначально куда более слабые. Первое обстоятельство меня злило, второе повергало в глубокое недоумение. Правда, я продолжал играть и заниматься шахматами с прежним упорством, но первоначальное ощущение прорыва и взлета – взлета в неведомое – пропало. Эстетическая любовь к шахматам захлестывала теперь спортивные разочарования; потребность в самоутверждении становилась назойливей и, не находя полного разрешения за доской, перетекала в быт. Я становился неприятным, скорее даже невыносимым человечком».

Топоров признавался, что всегда плохо играл эндшпиль, стараясь закончить партию матовой атакой. Говорил, что лучший эндшпиль мог быстро превратить в равный, из равного в худший, а уж худший – проигрывал безропотно. «Надо было работать над техникой эндшпиля, но это противоречило бы моим принципам. Другим моим очевидным недостатком была "скорострельность". Я тратил на партию четверть, редко половину отведенного времени. (...) Не в последнюю очередь и потому, что по окончании партии меня всегда ждали важные дела – литературные вечера, чьи-нибудь дни рождения, наконец, неизбежные "сайгонские" пьянки, и я стремился закончить партию как можно быстрее, негодуя на противнка, что он пыхтит, тянет, что-то такое соображает... Наряду со всем прочим, мне не хватало таланта – еще один ушат холодный воды, о котором я старался забыть, едва выйдя из шахматного клуба. Я пробовал "поступиться принципами", посвящая шахматам весь вечер и тратя на партию все отпущенное время – и тоже безрезультатно. Я размышлял над ходами дольше, считал варианты тщательнее, но зато куда-то подевались интуиция и душевный подъем, помогавшие – а то и выручавшие раньше (и позже). Правда, не исключено, что этот эксперимент следовало продолжить, и положительные результаты появились бы позднее. Не исключено и другое: я прибег к нему слишком поздно – не то чтобы миновав лучший шахматный возраст, - но уже в те годы, когда сами шахматы стали для меня “игрой в бисер”, и экспериментировал я не над шахматистом, а над личностью».

Он рано ушел из шахмат сначала в учебу в университете (филологический факультет, германистика), потом в литературу и вообще - в жизнь. Вспоминая то время, Топоров напишет: С шестнадцати лет начались стихи - а Каисса не терпит измен. Нет, она не отвернулась от меня, но перестала возлагать хоть малейшие надежды. Даже если ранее возлагала, что само по себе гадательно. Хотя ещё довольно долгое время я не понимал, что впал в немилость, и продолжал на что-то надеяться. Играл за сборную университета, бесконечно куда-то (в основном безуспешно) отбирался, время от времени планировал, став сначала мастером, заняться шахматами снова всерьёз. Но я уже понимал - никуда не денешься, - что талант мой, при самой лестной самооценке, - вполне дюжинный, что чемпионом мира мне в любом случае не стать, и поэтому поленился стать даже мастером. Что - чисто объективно - и явилось бы для меня “потолком”. В двадцать с небольшим я окончательно утратил шахматные амбиции и на несколько лет бросил шахматы, а когда вернулся к ним в тридцать, то вернулся уже в ином качестве - для чисто любительского времяпрепровождения и для иронического самопознания».


* * *

Его мама была известным питерским адвокатом; она защищала на знаменитом процессе «тунеядца» Иосифа Бродского, и нобелевский лауреат при каждом удобном случае передавал ей приветы из своего нью-йоркского далека. В адвокатуре работали и многочисленные еврейские родственники и знакомые семьи, и было бы логично, если бы мальчик тоже пошел по этому пути. Но его способности, как он не без иронии замечал сам, больше лежали в сфере обвинения.

Характер Вити проявился в самом нежном возрасте, когда собственную тетю, работавшую библиотекаршей и исполнительницей русских народных сказок в Доме пионеров, ребенок стал называть Сариной Родионовной.

Учительница литературы в школе, выставляя ему единицу за очередное сочинение, предупреждала: «Витя, с таким содержанием никакая грамотность не поможет!» Вспоминая школьные годы, Виктор говорил, что ему «внезапно разонравилось вписываться в систему – в какую бы то ни было систему, во всяком случае, вписываться в нее на долгое время. В классе я вполне освоил роль полулидера-полушута, которую в самых различных кругах сохраняю и по сей день».

В Ленинграде Виктор Топоров был известен как блистательный переводчик, познакомивший любителей поэзии с Готфридом Бенном. Но и не только. Виктор Леонидович перевел с немецкого и английского множество других поэтов, и все работы его носили знак высочайшего качества. Уже тогда Топоров имел репутацию желчного острослова, чьи словечки и эпиграммы после долгих кухонных посиделок повторял весь город.

Забегая вперед скажу: Виктор Леонидович Топоров был гроссмейстером отрицания, обладая редкой способностью говорить и писать то, что действительно думает. Когда у него спросили однажды, почему все рецензии у него получаются ругательные, он сам признал, что «видимо, я ругаю значительно талантливее, чем хвалю».

Немало его друзей и знакомых покинули в то время Советский Союз. В конце жизни он напишет, что в «ранней молодости принял решение раз и навсегда и при любом стечении обстоятельств отказаться от мыслей об эмиграции и никогда не изменил этому решению».

Не стану анализировать мотивы этого решения, хоть и есть у меня нелицеприятные для него объяснения (сам Топоров тут же и с удовольствием обнародовал бы эти предположения, но я – не Топоров). Уверен, впрочем: если бы Виктор оказался на Западе, с его талантом и темпераментом он тоже стал бы публицистом редкой силы и страсти, и много раньше, чем в самом конце восьмидесятых годов.

Именно тогда началась его вторая жизнь: Виктор Леонидович получил возможность публиковать литературную критику. Теперь с его убийственными рецензиями, едкими ремарками смогли познакомиться все желающие.

Очень скоро он завоевал репутацию самого скандального литературного критика и публициста страны. Когда Топоров писал свои рецензии, он совершенно не задумывался о том, кого надо (выгодно) хвалить, а кого – ругать, без каких бы то ни было последствий для себя самого. В наше, да и в любое время подобное просто невозможно: ведь мы все связаны если не приличиями, то какой-то корпоративной этикой, здравым смыслом, наконец. Виктор Леонидович прекрасно понимал все и тем не менее - не боялся открыто высказывать свое мнение.

Марк Твен всю жизнь писал двойные письма. Одно посылал, другое писал для себя и там уже излагал все, что думал в действительности. Теперь представьте, что американский писатель обнародовал бы письма, писавшиеся только для себя.

Представьте, что на сайте, в газете, или просто публично вы делитесь сокровенными мыслями, известными разве что самым-самым близким. Тем, что вы действительно думаете о ваших коллегах, их творчестве, их слабостях, любви к деньгам, крохоборстве, об их интригах, фарисействе, игре под юродивого, да мало ли о чем еще. Такими были публикации Виктора Топорова.

Кто еще писал так? А о шахматах? О шахматистах? На память приходит разве что Лев Абрамович Полугаевский, дававший нелицеприятные, безжалостные характеристики коллегам-гроссмейстерам. Но крайне боязливый, опасавшийся всего на свете Полугаевский делал это в  последние дни беспамятства, когда пораженный растущей опухолью мозг выплеснул наружу слова, хранившиеся где-то очень глубоко, в то время как Виктор Леонидович Топоров занимался этим ничтоже сумняшеся и при полном разумении.

Пренебрегая заветом классика, писал очень часто с гневом и пристрастием, высмеивая людей совершенно недопустимым образом, но никогда не боялся называть вещи своими именами.

Когда его захлестывало, он наносил удары не только по корпусу, но порой и ниже пояса. Даже если эти удары получались элегантными, каждому было видно: перегиб, перехлест. Но пусть был резок, пусть порой (очень часто) перегибал палку, его статьи не оставляли равнодушными никого.

Его называли санитаром леса. Резон в этом был, но разве волки – санитары леса – делают разбор, увлеченные своей работой? Сам он благосклонно уточнял: «Я – санитар джунглей», настаивая, что литературный мир России напоминает скорее джунгли, чем лес.

По страстности публикаций его сравнивали с Белинским, но чаще с Бурениным. Для тех кто не знает: Виктор Петрович Буренин был безжалостным критиком конца позапрошлого, начала прошлого века. Лучше всего говорит о нем эпиграмма:

По Невскому идет собака,
За ней Буренин, тих и мил.
Городовой! Смотри, однако,
Чтоб он ее не укусил!

Вместе с тем, знавшие злого, даже одиозного критика в жизни, вспоминали о нем, как о необыкновенно добром и деликатном человеке. Виктор Топоров в обыденной жизни был тоже совсем другой - мягкий, внимательный и совсем не злой.

Он не жалел ради красного словца не только родного отца, но и людей, от которых прямо зависело его житейское благополучие, карьера и то что называется успехом. Он сам признавал это, добавляя при случае, что ради красного словца не пожалеешь и яйца.
    

  •     Полюбите писателя черненьким
  •     Один в поле не Вайнер
  •     Не пей вина, Гертруда! После водки
  •     Непоротое телевидение
  •     Проверка на швыдкость
  •     Любите ли вы Путина, как люблю его я?
  •     Нас деспот встречает прохладой
  •     На золотом тельце сидели
  •     Я спросил у Тополя, что за люди в Ясенево?
  •     Короли и капуста

Это названия статей Виктора Топорова (последнее - о матче Ананда с Гельфандом). На них остановился взгляд, но и остальные, поверьте, были подстать. Слово «критика» он понимал буквально, никогда не делая свои статьи полем взаимовыгодных расчетов. Его книга «Жесткая ротация» почти вся состоит из отрицательных, чаще же разгромных рецензий.

Дмитрия Быкова он называл «литературным паралимпийцем», поздний Василий Аксенов проявлял явные признаки болезни Альцгеймера, о творении другого говорил без обиняков: "книга говно, писатель исписался — пусть лучше на огороде лук выращивает".

Эту фотографию называли "Энгельс в гробу". Мне кажется, что Виктор похож здесь скорее на какого-то библейского пророка.

Многие, обиженные Топоровым, называли его провокатором. Говорили, что критик обсуждает не литературные достоинства их произведений, а биографии авторов. Какой-то смысл в этом был, конечно.

В последнее время Топоров примерял мантию и политического провокатора. Его колонки в «Известиях» написаны как бы другим человеком, и многие, знавшие его едва ли не всю жизнь, прекратили с ним в самом конце всякое общение.

Его статьи сопровождались дождем разгневанных комментариев. Такого же рода отклики вызывали и шахматные заметки Топорова, которые он писал время от времени.

Какое право имеет слабый перворазрядник судить о великих мира сего! Нелепица! Подтасовка! Надо совесть иметь! – еще самые мягкие извлечения из этих комментариев. А в наиболее оголтелых звучали интонации, памятные еще с советских времен: Не допускать до пера!    

Щелчки и подзатыльники, которые раздавал Топоров в этих статьях многим, не исключая самых именитых (особенно именитым!), не могли быть так безжалостны, как в литературе: против результатов не поспоришь, но раздавал он их тоже направо и налево.

«Меня ненавидят уже оба чемпиона мира – двенадцатый и тринадцатый, - написал однажды Виктор, – и угрожают расправой московские (но не калмыцкие, пока, во всяком случае, не калмыцкие) шахматные функционеры. И, конечно, любой вправе сказать (как порой говорят про меня в литературных кругах), что я мщу или хотя бы пытаюсь отомстить подлинным талантам за несостоявшуюся или состоявшуюся не так, как хотелось бы, судьбу. И мне нечем отвечать, кроме того, что я придерживаюсь на этот счет другого мнения».


* * *

Мы были знакомы еще по Дворцу пионеров, хотя в юношеском возрасте три года разницы – немало. Да и в шахматной табели о рангах находились на разных отметках. Изредка встречались и потом, сталкиваясь в знаменитом кафе «Сайгон» или просто на Невском, перебрасывались парой слов.

Вспоминаю август 72-го, мои последние ленинградские дни. Московский вокзал, поздний вечер. Я - только что вернувшийся из столицы. Вдруг - знакомое лицо. Витя. Белая рубашка, джинсы, сигарета... Он знал уже о моих планах. «Будешь играть на Олимпиаде за сборную Израиля между Черняком и Поратом?..» Не помню, что и отвечал ему.

Во время моих приездов уже в послеперестроечную Россию всякий раз виделись. Презентовал однажды двухтомник переводов.


Надпись на томике переводов Уистена Одена, мастерски выполненных Виктором Леонидовичем Топоровым.

В одно  из моих первых посещений Питера был у него дома на улице Чехова. Он был трижды женат, но в то время жил один, и квартира его походила больше на медвежью берлогу, скорее даже вертеп: пепельницы, полные окурков, раковина с немытыми рюмками, стаканами; вопросы ничтожного бытия его мало интересовали.

В другой раз ужинали в ресторане «Дома актера» на Невском. Спросил, когда делали заказ: «Что пить будем? Водку? Принеси нам, Нюша, графинчик» – официантке. «Или, – уже мне, – не будем мелочиться, сразу бутылку возьмем?»

С вечной сигаретой, часто, очень часто с рюмкой, свисающим брюхом, он не выглядел здоровым человеком. К старости стал похож на этакого медведя-шатуна. И не только внешне. Одиноко бродящий медведь тоже ведь дерзко кидается на жертву, пренебрегая «здравым смыслом» и какими бы то ни было опасностями.

Виктор Леонидович тоже частенько вставал на задние лапы, невзирая на имена и репутации, и немало литераторов (и шахматистов) скрежетали зубами, услышав его фамилию. Но он только веселился, подпитываясь энергией от их усмешек, оскорблений и злобы. Впрочем, лучше чем поэт не скажешь, даже если сказано это было полтора века назад.

Его преследуют хулы:
Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.

И каждый звук его речей
Плодит ему врагов суровых,
И умных и пустых людей,
Равно клеймить его готовых.

Ни его, ни моих писаний прямо мы не касались никогда. Перескакивая с темы на тему, как и бывает при такого рода встречах, говорили об общих знакомых, о шахматах, о литературе, о событиях последнего времени на обоих фронтах. Только однажды спросил его осторожно: «Ну а что, Витя, ты бы мне посоветовал?» Буркнул, насупясь: «А чего тебе советовать, у тебя и так все хорошо...» И перевел разговор на что-то другое.

Он был откровенен и безжалостен с теми, кого подвергал критике, но не в меньшей степени с самим собой. Говорил: «Справедливо считается, что хамство, бестактность и (несколько шире) неумение корректно сформулировать пусть и верную мысль является одним из самых пагубных моих недостатков». Или в другой раз: «Будучи хамом и хвастуном, что, естественно, плохо, и человеком честным и нетрусливым, что, естественно, хорошо, я постараюсь и впредь – и по нарастающей – не лгать и не робеть, а вовсе не проявлять такт и показную скромность».


Анфан террибли российского рока и словесности. Слева - Сергей Шнуров.

Его книга «Двойное дно» с характерным подзаголовком «Признания скандалиста» (1999) начинается так: «Моя мать, Зоя Николаевна Топорова, умерла во сне ночью с 16 на 17 июня 1997 года после тяжелой ссоры со мной накануне. Через несколько дней – 22 июня – ей исполнилось бы 88 лет».

Вы знаете много книг, которые начинались бы подобным образом?

Среди множества видео, оставшихся после него, я выбрал телепрограмму питерского критика Никиты Елисеева. Он беседует с историком Андреем Барановским и Виктором Топоровым об эротической литературе, о ее отличии (или сходстве) с литературой порнографической.

На заре перестройки именно по этому поводу судился с властями знаменитый российский гроссмейстер, именем которого назван один из самых популярных вариантов сицилианской защиты. Гроссмейстер утверждал, что видео, привезенные им из-за рубежа и реквизированные на границе, являются эротическими, а никак не порнографическими, как полагали не видящие никакой разницы служащие таможни. Не помню, чем закончилась длительная тяжба, кажется, победой шахматиста, получившего свои кассеты обратно, но это и не важно.

В телепередаче Виктор Леонидович постоянно перебивает собеседников, не считаясь с приличиями тянет одеяло на себя, но и – блещет эрудицией, глубокими мыслями, интересными сравнениями, безжалостными выводами. Замечу еще, что дискуссия, несмотря на кажущуюся фривольность темы - серьезная, и любители «клубнички» будут разочарованы. Впрочем, судите сами.

После его ухода многие вздохнули спокойно, кое-кто и в злорадстве, но что без Топорова мир стал скучнее, отметили все – и друзья, и недруги. Даже если в последние годы его публикации на шахматные темы случались не часто, санитара шахматного леса будет не хватать и нам.

Он любил поэзию. Любил и шахматы. Любовь его часто принимала форму, вызывавшую не только отторжение, но и неприятие. Даже ненависть. Что ж, потому это и любовь, могущая принимать многие обличья и вызывающая различный спектр эмоций. Противоположностью любви является не ненависть, как многие могут подумать, а безразличие. Виктор Леонидович Топоров никогда не был безразличен.



Процитировал уже некрасовские строки, написанные как будто специально о нем. Сейчас, когда его нет с нами, вспомним и последнюю строфу этого стихотворения.

Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он — ненавидя!


  


Смотрите также...

  • Первую запись в своем блоге на сайте whychess.org российский гроссмейстер Дмитрий Яковенко посвятил наболевшей теме - схеме розыгрыша звания чемпиона мира. Причем, именно чемпиона, а не претендента, поскольку Дмитрий считает, что изменение статуса повысит интерес к соревнованию.

  • Если до 26 марта от ФИДЕ и "Агона" не последует гарантий, гроссмейстер может выйти из розыгрыша

  • Имею обыкновение читать комментарии, появляющиеся на сайте. Значительная часть из них наводит на определенные мысли. 

    И вот, не будучи сотрудником сайта, а являясь, скорее, «вольноопределяющимся», хотелось бы четко и беспристрастно донести до народа истину, коей она мне видится.

  • На сайте Российской шахматной федерации опубликовано письмо, где поздравляют Андрея Филатова с сегодняшним днём рождения и желают ему победы на выборах президента РШФ 3-го февраля. Подписали двадцать человек - от Крамника до Кашлинской.

    Уважаемый Андрей Васильевич!

  • Сегодня стало известно, что формат традиционного фестиваля "Москва опен" в следующем году претерпит изменения. Главными станут круговые турниры с участием приглашенных молодых гроссмейстеров - по десять человек в мужском и женском соревновании.

  • «Улеглась моя былая рана» -
    Уж Грищук не ранит «нечто» нам:
    Он едва «уполз» от Ароняна
    Из позиции, пропертой в хлам!

    Одержал моральную победу,
    Россиянам луч надежды дал…
    Может быть, и я в Казань поеду
    Поболеть за Сашу – на финал!

  • В девяностые годы адвокат Андрей Макаров был избран депутатом Госдумы, и вскоре появилась сенсационная информация о том, что ему присвоено звание международного мастера. В юности Макаров играл в шахматы, даже имел разряд, потом бросил их, и как ему удалось выйти победителем двух солидных мастерских турниров, было для меня загадкой. Образцов игры депутата найти не удалось, и я позволил себе выразить в газете «МК» сожаление, что не могу насладиться партиями Андрея Михайловича, поскольку они бесследно исчезли. 

  • На следующий день после победы Бориса Гельфанда над Александром Грищуком корреспондент газеты «Советский спорт» попросил претендента сравнить собственные действия за доской в казанском финале с предстоящим матчем его любимой «Барселоны» против «Манчестер Юнайтед», которые сойдутся в финале Лиги чемпионов.

  • В ООО "Федерация шахмат России" - так теперь официально именуется то, что мы привыкли называть Российской шахматной федерацией - создадут комиссию по этике. Об этом стало известно из повестки заочного заседания Наблюдательного совета, которое состоится с 15 по 22 марта.

  • Завтра в конференц-зале телецентра «Останкино» в 18.30 состоится финальный поединок и матч за третье место первого чемпионата Москвы среди любительских шахматных клубов и коллективов. Начиная с ноября прошлого года, двенадцать команд боролись за выход в суперфинал соревнований. И теперь четыре лучшие определят победителя.