Юра, Юрий Сергеевич...

Время публикации: 18.07.2013 19:59 | Последнее обновление: 20.07.2013 08:58

Летом 1979 года приятель-меломан уговорил поехать с ним на шопеновский фестиваль в Польшу. На курорте Дужники-Здруй, где звучали ноктюрны и полонезы, увидел афишу шахматного турнира. Среди участников фамилия: Разуваев. Игрался турнир совсем рядом, на другом курорте в Поляница-Здруй, и я отправился туда утром следующего дня.

Соперником Разуваева был венгерский гроссмейстер Фараго, и Юра, увидев меня, предложил тому разойтись миром. Помню, сказал еще: «Извини, Иван, знаю – такие предложения делаются не за несколько часов до тура, но тут – сам понимаешь...» Фараго согласился, и в нашем распоряжении оказался целый день.

Не виделись мы четыре года со времен турнира «ИБМ» в Амстердаме, и о чем только не говорили. Конечно, о Корчном: вести о невозвращенце в Союзе можно было услышать тогда только по «вражьим голосам», а Юре было интересно все.

Сам он рассказал о недавней поездке команды «Буревестника» в ФРГ, откуда не возвратился Лев Альбурт. Я виделся уже с Альбуртом в Амстердаме, но любопытно было услышать и о встрече поредевшей делегации в Москве, реакциях друзей и коллег.


Возвращение из Золингена (1979). Владимир Багиров, Юрий Разуваев, Александр Кочиев, Василий Смыслов, Марк Дворецкий. Отсутствует попросивший политического убежища в ФРГ Лев Альбурт.

Потом зашел разговор о фильмах интересных, последних книгах, новинках, появившихся на Западе. Память тогда была у меня цепкая, и содержание только что посмотренного «Охотника за оленями» с Роберто де Ниро и Мэрилен Стрип я излагал со всеми подробностями.

Пересказ недоступных для советских людей фильмов, книг, спектаклей, концертов, просто новостей кажется сегодня невероятным, но все это было, было: глоток свободы, окошко в свободный мир, знакомством с которым было лишено подавляющее большинство населения огромной страны.

О чем говорили еще? Конечно, об общих друзьях, планах. Перескакивали с тему на тему, всего и не вспомнить.

Меньше всего Юру интересовали материальные вопросы, какие-то практические проблемы. И не потому, что было ему это совершенно безразлично. Просто при такой встрече говорить об этом было как-то недостойно что ли. Мелко: когда увидимся в следующий раз, да и увидимся ли вообще, знать никто не мог. В Союзе был я тогда персона нон грата – эмигрант, добровольно променявший социалистический рай на загнивающий Запад, а его выезд в капстрану был событием непредсказуемым.

Но на следующий год увиделись снова. На мальтийской Олимпиаде (1980) был Разуваев тренером советской команды, я играл за голландскую, и мы частенько гуляли по крутым, со спусками и подъемами улочкам Валетты, стараясь не попадаться на глаза функционерам, приехавшим с командой Советского Союза.

Снова говорили обо всем на свете, один рассказ его о семнадцатилетнем Каспарове, впервые включенном в сборную, запомнил очень хорошо.


Гарри Каспарову - семнадцать лет

«Приходит, значит, Полугаевский сегодня к Гарику утром и спрашивает – что посоветуешь играть на этот вариант? А на тот? А Каспарову только того и надо - начинает ходы строчить, да так, что бедный Лева только ушами хлопает. “Подожди, - говорит, - подожди, там что, так все ясно? Ведь пешка центральная жертвуется...” А Гарик еще пуще... Да приговаривает – “Попробуй, попробуй, возьми эту пешку, костей не соберешь...” Так Лева наш весь в испарине ушел, самому, говорит, надо все проверить...»

Виделись потом и на других Олимпиадах, в послеперестроечные времена уже не таясь, понятно. Ну и, конечно, всякий раз во время моих приездов в Москву.


* * *

Был он в шахматах во многих ипостасях: игрока, автора, лектора-преподавателя, тренера и функционера. Меньше всего ему подходила последняя роль.


Идет заседание шахматной федерации Советского Союза

Хотя отлично понимал пружины, вращающие жизнь и при помощи которых выстраиваются отношения, было это – не его. Еще в советское время уговорил его Батуринский пойти работать в федерацию. Сбежал через полтора месяца. Сказал: «Нет, не могу. Не могу... Вся эта обстановка, официальщина, начальство. Кланы, подсидки. Нет, не для меня это...»

Несколько лет возглавлял Тренерский совет ФИДЕ. Когда попытался извлечь какую-то практическую пользу, как делали если не все, то большинство уж точно, не получилось, да и не могло получиться.

Он не хотел просчитывать - как прореагирует один, что подумает другой, не затаит ли обиду третий. Если для кого-нибудь подобные экзерсисы были самого собой разумеющимся, детскими игрушками, не по нему всё это было.

Узнав о планах Разуваева, связанных с градациями тренеров, сертификатами ФИДЕ, да к тому же платными, не поленился, нашел и послал ему: «Охота тебе, сударь, переведываться с пьяными разбойниками! Боярское ли это дело? Не ровён час, ни за что пропадешь...»

Год прошел, вздыхал: «Все верно... Что там Савельич у Пушкина говорил-то..? И этот на меня в обиде, и тот...»


А вот гроссмейстером был настоящим. С собственным лицом и игровым почерком, под его каток лучше было не попадать.
Но хотя послужной список Разуваева смотрится совсем неплохо, количество турниров, выигранных им единолично, невелико. Как правило, это дележ третьего-четвертого места, четвертого-пятого, даже если турниры эти были отнюдь не слабые.

Приведу некоторые: Вильнюс (1969) — 3-е, Москва (1968) — 5-е, (1970, 1982, 1985) — 5-6, (1986) — 3-6; Поляница-Здруй (1972) — 3-4, 1979 — 1; Сьенфуэгос (1975) — 4, (1976) — 2-3, (1980) — 2; Сан-Паулу (1977) — 3-5; Люблин (1978) — 4-6; Дубна (1979) — 1-4; Залаэгерсег (1981) — 1-2; Лондон (1983) — 1; Хельсинки (1984) — 2-3; Дортмунд (1985) — 1-3; Сочи (1986) — 4-5; Калькутта (1986) — 5-6; Каппель-ла-Гранд (1987) — 4-7; Юрмала (1987) — 1-4.


Открытие  турнира на Кубок Советского Союза по шахматам.  Днепропетровск, 2 августа 1970 года.
В первом ряду - Юрий Разуваев и Вадим Файбисович. Во втором – Владимир Карасев, Анатолий Донченко, Марк Цейтлин, Исаак Радашкович, Альберт Капенгут. В третьем – Михаил Таль, Владимир Багиров, Борис Каталымов.

Если выстукать в базе данных фамилию Разуваев, можно найти немало партий, которые подходят под категорию инструктивных. Прекрасно поставленный дебют, четкий план, последовательное проведение его в жизнь, высокая техника реализации – вот отличительные черты творчества Разуваева.

В молодые годы играл белыми все дебюты, потом понял: следить за новинками и тонкостями только в одной сицилианской – времени бездонная бочка нужна. Сузил репертуар: начал открывать партию исключительно ферзевой пешкой.

Но на амстердамском турнире («ИБМ» 1975), единственном, где мы играли вместе, случилась у нас сицилианская, довольно быстро закончившаяся ничьей.


Амстердам 1975, турнир ИБМ. Пока соперники думают над ходом.

В том сильном гроссмейстерском турнире набрал он плюс один, но запомнились победы над Сабо, Рее и особенно над Ульманом: все три очень характерны для его творчества.

В матче сборная СССР – сборная Мира в Лондоне в 1984 году все четыре партии Разуваева закончились вничью. Его не то чтобы ругали, но сочли такое выступление ничем не примечательным, проходным. Так и было, конечно, если забыть, что на равных сыграл он с Робертом Хюбнером, ведущим тогда гроссмейстером Запада, неоднократно игравшим в претенденских матчах. Ни в одной из партий у Юры не было проблем, а в двух именно он владел инициативой.

Уверен, Разуваев относился с величайшим пиететом к Профессору, как все называли бородатого доктора наук, специалиста по папирусологии.

В первой партии, обладая преимуществом, он взял курс на ничью, полагая, что такой результат черными с самим Хюбнером вполне пристоен.

Все верно. Но для штурма самых высоких вершин надо не только показать: я тоже так могу, но и стараться превзойти соперника, как бы силен тот ни был.

Долгое время был он одним из основных помощников Анатолия Карпова. Рассказывал однажды, как в плохой для Карпова позиции соперник зевнул фигуру: «Зевнул? – спокойно возражал Толя. - Да я ему уже так голову заморочил, что он и не мог не зевнуть!»

Или в другой раз: «Ну и что с того, что ничья на доске стояла! У него пять минут с копейками на двенадцать ходов оставалось – поди разберись!»

Я сильнее, так что все и закономерно, по-другому и быть не могло – было написано на лице Толика, - с восхищением вспоминал Разуваев.

Был как-то с Карповым в поездке по Сибири. Встречи с начальством, секретарями обкомов, горкомов, мэрами, спортивными боссами. Сеансы, лекции, разрезание ленточек: как-никак чемпион мира пожаловал.

В Омске поселили почетных гостей в каком-то доме, но вот беда – случилась авария с газовой установкой, едва ли не весь дом газом наполнился. К счастью, в последний момент обнаружили утечку, перекрыли какой-то кран.
«В полдень захожу к Толе, - рассказывал Разуваев. – Говорю: "Представляешь, мы на волосок от смерти были. Если бы не..." А Карпов мне и досказать не дает: "Так не отравились же! Что, говоришь, у нас сегодня в программе..?" Представляешь – спокойствие какое! Всё, проехали, чего рассусоливать-то...»

И параллель проводил: «Так и в шахматах у него – никогда не думать: что могло быть. Не грызть себя: стояла только что фигура на этом поле, так мы снова ее ход спустя на то же поле вернем, эка невидаль. Без комплексов и самокопания. Да и нервы прямо из канатов, у кого еще есть такие...»

Знание и понимание шахмат Разуваевым превосходили его результаты за доской, а респект, оказываемый соперникам, явился тормозом на пути к еще бóльшим достижениям.

Он искренно восхищался коллегами, действительно превосходившими его, и не скрывал этого: Миша – чистый гений (о Тале). Петросян – гений. Карпов, Каспаров – само собой. Карлсен – гений, будущий чемпион мира. Такие характеристики слышали от Разуваева многие, причем ряд этот можно без особого труда продолжить и вошли бы в него даже гроссмейстеры, едва ли превосходящие его самого.


Сеанс одновременной игры молодого гроссмейстера. За свою жизнь Разуваев дал множество таких сеансов.

Недооценка или, наоборот, переоценка себя - нередко встречающийся феномен у шахматистов. У Разуваева очевидно преобладал первый элемент.

Александр Сергеевич Никитин полагает, что работа с Карповым не позволила ему самому в должной мере развиться как практическому игроку: «Ведь это было лучшее время Юры, а он должен был заниматься дебютами, анализами. - Нет слов, общение с выдающимся шахматистом имело и полезные стороны: расширялся кругозор, росло понимание игры. Но тренерская работа – это совсем другое, ведь занимаешься только дебютом, а две другие стадии партии, не менее важные для турнирного игрока, так и остаются неподнятыми. К тому же, работая над дебютом, занимаешься только вариантами своего подопечного. А они часто, а можно сказать что и почти всегда, не входят в собственный репертуар. Но самое главное: при долгом отрыве от практики исчезает наигранность, уверенность в себе...»

Добавлю, что занятия с Карповым очень утомляли его. Помню, жаловался: «Не можешь себе представить, как Толя энергию высасывает. Домой после сборов приезжаю, как лимон выжатый, только через несколько дней постепенно в себя прихожу...»

Вспоминаю, что подобное говорили и работавшие с другим чемпионом мира – Гарри Каспаровым. Знаю по себе: постоянное пребывание с великими - занятие совсем не простое. Очень концентрированные на себе, с эго, подавляющим твое собственное (нередко не только за шахматной доской), обладающие колоссальной энергетикой, они требуют постоянной и неослабной концентрации, внимания, напряжения. Тут и нескольких дней, чтобы в себя прийти, может не хватить!

Илья Одесский вспоминает, как однажды разговорился с Юрием Сергеевичем о проблеме «лишнего человека» в русской литературе. «Проблема это не вполне точная, - заметил Разуваев. – А точная – человек не на своем месте».

Сам он больше всего находился на своем месте в роли тренера. Качества, мешавшие раскрыться Разуваеву как практическому игроку, оказались незаменимыми при передаче опыта, знаний.

Слушавшие лекции Юрия Сергеевича в Институте физкультуры до сих пор вспоминают его манеру изложения, доходчивость, эрудицию, такт. Не знаю только, научился ли он последовательности, логике изложения, дидактике, годами общаясь с Ботвинником, Смысловым, или было в нем это изначально заложено.

Помню, в Амстердаме утешал меня после партии с Ульманом, когда, увлекшись игрой на ферзевом фланге, я попал под атаку немецкого гроссмейстера. Но и выговаривал: «Г., в чем дело? Почему рядом с королем фигур не оказалось?» Уже тогда звучали в его речи тренерские интонации.


Тренерский семинар ФИДЕ. Берлин 2005.

Тренером он стал замечательным, сочеталось в нем глубочайшее понимание игры с преданностью и доброжелательностью по отношению к своим подопечным. Кто-то скажет – так это ж само собой разумеется, это всегда так. Нет, не всегда. Человеческая душа – сложная штука, ей известны радость, ревность, гордость, зависть и еще много чего всего, встречающееся порой в очень извилистых отношениях мамы с подрастающей дочерью-красавицей. У него этого не было и в помине: радовался успеху ученика, как своему собственному.

Пять лет проработал в Школе Ботвинника бок о бок с Патриархом. Прекрасно помнил день, когда привели к Ботвиннику совсем маленького Гарика Каспарова: «Зрелище – сказочное, фигуры в руках прямо летают, маршруты их – необыкновенные. Идеи - феерические, энергия у мальца – нечеловеческая. Как только Гарик закончил партии свои показывать, Ботвинник тут же перерыв объявил; единственный раз за пять лет, что я в Школе проработал. Все вышли. Я – совершенно обалделый – говорю: "Михаил Моисеевич, мне кажется, гения привели...”

А Ботвинник в окно смотрит, ушел куда-то в себя, только и смог промолвить: “Невероятно, невероятно...” Гарик стал его любимым учеником».

Несколько лет работал Разуваев и в школе Смыслова, а перед тем как Валерий Салов кадетский чемпионат мира выиграл, провел с тем персональный сбор.

Когда в Москву приехал тринадцатилетний Карлсен, мальчика показывали Каспарову и Разуваеву. Если Гарри Кимович дал сдержанную, хоть и высокую оценку Магнусу, Юрий Сергеевич сразу определил: «Выдающийся игрок. Имеет все задатки, чтобы чемпионом мира стать...»

Cказал однажды: «Знаешь, ко мне приводят иногда детей: посмотри. Так я уже через четверть часа могу сказать – получится – не получится. Я не о званиях говорю, звание сейчас получить нетрудно. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду...»

Звучит, может, высокомерно, но на самом деле – это вывод специалиста, по малейшим, только ему ведомым признакам определяющего наличие не только шахматного таланта, но и характера, необходимой жесткости, честолюбия, заряженности на игру, всего.

Так старый моряк – по волнению чаек, едва пробежавшему бризу, слегка поднявшейся волне, знает – быть шторму. Или умудренный опытом профессор, едва взглянув на пациента и бросив взгляд в историю болезни, чуть ли не сразу ставит верный диагноз. Так и Разуваев опирался на огромнейшую практику тренера, повидавшего на долгом шахматном веку и самых великих, и многообещающих, и просто талантливых, и рядовой народец.

Лет двадцать назад, когда компьютеры только-только входили в моду, долго говорили с ним о перспективах игры.

«Будущее шахмат, - сказал Разуваев, - за детьми: информацию ведь теперь добыть проще пареной репы, да и знания освоить нетрудно. Поверь – скоро увидим гроссмейстеров лет двенадцати-тринадцати, а самым лучшим будет двадцать с небольшим...»

Говорили тогда с включенным диктофоном, и, прокручивая сегодня пленку с его голосом, думаю: как в воду глядел Юра...

Юношеские шахматы России обязаны ему многим. Несколько раз в году в тренировочных лагерях – обычно в Подмосковье – и сегодня регулярно занимаются известные тренеры c подающими надежды юными дарованиями. Это проект «Шахматные надежды России», у истоков которого стоял Юрий Сергеевич.


Сергей Яновский вел вместе с Разуваевым школу «Шахматные надежды России». Гроссмейстеров  связывали не только профессиональные отношения: до последнего дня Яновский делал все, чтобы помочь Юрию Сергеевичу в каждодневной, далеко не простой жизни онкологического пациента.

Когда мог, приезжал сам и занятия вел, и советы давал, общее направление определял. Уже совсем больным интересовался, как прошло начало сессии, какие темы лекций были, как слушали дети, кто выделяется.

В последние годы занимался проблемами мышления у ребенка: как научить думать, используя шахматы. Он и со специалистами советовался - с психологами, педагогами. Цель: рассчитывать собственные ходы в каждодневной жизни, как варианты на шахматной доске просчитываются. Приучить детей логически думать, давая простенькие задачи, упражнения, предлагая решить их кратчайшим путем. Создать такую модель, чтобы шахматы в практической жизни помогали.

Написал он множество статей, брошюр и замечательную книгу о шахматисте, чья манера игры была заметна и в его собственных партиях. Рассказывал однажды, как один гроссмейстер начал ему о Рубинштейне что-то объяснять. Смеялся: «Нашел кому! Да я, может, среди партий Акибы годы провел...»

О Рубинштейне и на Западе издано немало, но книга Разуваева (1980, в содружестве с Мурахвери) является своего рода учебником позиционной игры и выделяется среди многих других.

В последние годы сотрудничал с престижным «Коммерсантом». Хотя шахматные статьи в газете были подписаны опытным спортивным журналистом Алексеем Доспеховым, лицо рубрики определял Разуваев. Даже если в редких случаях, когда в тексте не было прямой ссылки – «как поделился с нами Юрий Разуваев» или просто «по мнению гроссмейстера Разуваева», очень многое было написано после консультаций с ним.

Доспехов вспоминает: «Юрий Сергеевич не только был в курсе всех шахматных событий, он и историю игры знал как никто. Вот его монолог, о месте шахмат в Советском Союзе, к счастью, сохранившийся: “Шахматы были в стране частью культуры, жизни самой... И уровень развития шахмат в СССР был соответствующий. Если советский шахматист не выигрывал международный турнир, воспринималось это почти как сенсация. И вызывался тогда такой шахматист «на ковер»: как и почему? И мы все прекрасно понимали это. Расспрашивал я как-то Сашу Белявского о Тиммане, и тот сказал: " Ян Тимман игрок такого класса, что мог бы играть в нашей Высшей лиге. А Тимман был ведь тогда первым номером в Западной Европе..!”

Разуваев любил и очень тонко понимал и другие виды спорта. У него было свое видение единоборства, и оценки, даваемые Юрием Серегеевичем, были в высшей степени нестандартные, а говорили мы не только о шахматах. В футболе болел он за московский «Спартак», но часто обсуждали и сборную России. Вспоминаю, приветствовал приход Гуса Хиддинка, хотя очень многие крайне скептически отнеслись тогда к назначению на такую должность иностранца...»


* * *

Разуваев закончил исторический факультет московского университета, я - географический ленинградского, но оба мы, уйдя в шахматы, никогда не работали по специальности. Студентами, правда, проходили практику в школе. Он – давая уроки истории, я - географии. Юрий Сергеевич и Геннадий Борисович были старше сидевших за партами подростков-школьников на пять, от силы на шесть лет. Вспоминали об этом много лет спустя, смеялись.


В турнире молодых мастеров Разуваев принимал участие неоднократно. Дубна, 1970.
Многие из участников этого турнира стали гроссмейстарами. Другие – знаменитыми тренерами. Сидят: Лев Альбурт, Исаак Радашкович, судьи турнира, Михаил Подгаец, Роман Джинджихашвили. Стоят: Вадим Файбисович, Альберт Капенгут, гроссмейстер по композиции Виктор Чепижный – судья турнира, Владимир Тукмаков, Виктор Купрейчик, Александр Бокучава, Марк Дворецкий, Рафаил Ваганян, Альгимантас Бутнорюс, Евгений Свешников, Олег Романишин, Юрий Разуваев, Борис Гулько.

Как-то на сборах студенческой команды зашел разговор на исторические темы. Разуваев слушал, слушал, а потом, озадачив всех, спросил: «Ребята, а знаете самую популярную фразу в учебниках истории?»

Призадумались. Посыпались предложения одно фантастичнее другого. «Нет. Нет. Холодно...» – улыбался Юра. Наконец, когда компания сдалась, произнес торжественно: «Положение крестьян ухудшалось...» И торжественно оглядев коллег, повторил: «Да-аа... Положение крестьян ухудшалось...»

Интерес к истории Разуваев сохранял всю жизнь, читал постоянно биографии, воспоминания. Книги, им подаренные и стоящие сейчас у меня на полке в Амстердаме, большей частью исторические, мемуарные.

На Олимпиадах, турнирах говорил при расставании – знаешь, я вот уже прочел, возьми, я знаю – тебе интересно. И как я не отнекивался, насильно всучал – возьми, возьми с собой. Когда в последние годы я в Москву приезжал, советовал – вот эта книга вышла, та, обрати внимание, тебе наверняка понравится... И редко ошибался.

В доперестроечное время с удовольствием читал книги, запрещенные тогда в Советском Союзе. Перечитывал набоковский «Дар», сказал как-то: «Одна из лучших книг русской литературы в двадцатом веке...»

На Мальте презентовал ему томик особо любимой им Цветаевой «Поэмы и воспоминания», Бердяева «Духи русской революции», еще что-то, теперь и не помню всего.

Подарил и собственную, недавно вышедшую тогда «Защиту Грюнфельда». Надписал: «Юра, поглотит алчная Лета эти слова и твои прахоря. Все же, прими их - жалкая лепта родину спасшему, вслух говоря. Бей, барабан, и военная флейта, громко свисти на манер снегиря».

Бродский ведь был тогда в России тоже запрещенным поэтом. Только обращение к Жукову «маршал» заменил на «Юра», а «жалкая лепта» подразумевалась моя - на алтарь дебютной теории. Похвастаюсь, однако: дал Разуваев высокую оценку той, уже давно устаревшей книжке. Что сказать: скоропортящийся продукт, участь всех дебютных справочников.

В другой раз начал он говорить что-то комплиментарное о моих околошахматных писаниях, советовал расширить тему. Я вяло сопротивлялся, отвечал, что чувствую себя скорее понятЫм, свидетелем именно шахмат, да и то по преимуществу поколения, к которому принадлежим мы оба. Припомнил даже Пастернака: «Я говорю за всю среду, с которой я имел в виду сойти со сцены, и сойду».

Не соглашался: «Ты же о чем угодно можешь написать, для тебя что - на шахматах свет клином сошелся?..»

А прочтя текст о Холмове, сказал задумчиво: «Вот как в жизни бывает-то... Надо было из России уехать, четыре десятка лет на Западе прожить, чтобы в конце концов писателем стать, по-русски пишущим. Забавно...»

Забавно. Занятно. Славно. Это были его словечки. Произносимые с интонацией, которую не перепутать ни с чьей иной. «Славно-то как!..»

Рассказывал однажды, как давным-давно пришлось играть с одной из сильнейших шахматисток страны, воспитанницей грузинской шахматной школы. Тогда встречи с женщинами в мужских турнирах были редчайшим событием: «Пожали руки, улыбнулись друг другу. У меня – черные. Разыграли сицилианскую, развела она слонов, как учил Бухути Гургенидзе на b5 и g5, и смотрю я на этих слонов, на грудь соперницы, на столе лежащую, и стало казаться, что она этими слонами меня как руками обхватывает. Попробуй здесь сконцентрироваться...»

Но не припомню в его разговорах скабрезности, пошлости. Не помню и чтобы Юра выругался. Даже не то чтобы выругался, он и слова, сегодня детскими считающиеся, редко когда произносил, разве уж когда очень допекло. Лицом, походкой, манерами он какого-то чеховского героя напоминал. Доктора Дымова, что ли. Костюм, неброский галстук, летом рубашка, когда совсем жарко – даже не тишотка, просто безрукавка; никаких рисунков на ней, тем более - надписей. Аккуратная прическа, короткая стрижка, очки. Так посмотришь - доцент в институте, а то и профессор, особенно в последние годы, когда седина на висках появилась. Или дипломат?

Лев Альбурт, не раз игравший с Разуваевым, вспоминает: «Мог он и в картишки на сборах перекинуться, и рюмку опрокинуть, мог и анекдотец рассказать. Но все в меру, не переходя границ. Был Юра человеком корректным и в общежитии очень легким. Бесконфликтным. В команде – помочь подготовиться к завтрашнему сопернику – пожалуйста. Вариант показать – нет проблем. И не ныл никогда: третью партию подряд черными - почему я? Нужно, значит нужно. И еще: сейчас это трудно оценить, но первым, поздоровавшимся со мной на глазах у советских функционеров, после того как я на Западе остался, был именно он. Разуваев...»

Память у Юры была острая, задерживалось в ней многое, на что другие попросту не обращали внимания, и думаю сейчас: жаль, что он не оставил воспоминаний. Во многих моих рассказах есть его присутствие. Иногда скрытое, но базирующееся на разговорах с ним, его мыслях, выводах, порой и прямая ссылка на него.

Юра смотрел на человека какими-то другими глазами, по-особому. И что характерно – почти всегда доброжелательно. Даже если, на мой нередко мизантропический взгляд, такой благожелательности иной человек далеко не всегда заслуживал.

Был он далек от резких оценок, даже не знаю, кого из коллег можно поставить рядом с Разуваевым. Качество это вообще не часто встречается, но особенно редко - у граждан страны, воспитанных в нетерпимости к другим мнениям. Оговорюсь: он вовсе не был легким человеком, ибо легкость почти всегда предполагает поверхностность. Другое дело, если возражал, не рубил сразу с плеча. Думаю, что деликатность была у него в крови и только отчасти объяснялась формулой: лучше промолчать, чем сказать лишнее.

Когда испорченный западной манерой без обиняков называть вещи своими именами, я говорил что-нибудь вроде – «...а вот Ботвинник перед поездкой на "АВРО" в 1938 году пошел в Спорткомитет...», или «Бронштейн противоречит самому себе, когда...», Юра, через силу соглашаясь со мной, замечал – «Что ж ты хочешь, так то ж Михаил Моисеевич...», или – «Так ведь сам знаешь – Бронштейн! Давид Ионович тебе еще не то мог сказать...»

Вспоминал, как однажды, повстречав Дэвика в Клубе на Гоголевском, стал показывать только что сыгранную партию, закончившуюся зевком ферзя. Бронштейн удовлетворенно посмотрел на коллегу: «Ну, Юра, вы еще растете...» И пояснил: «Если такой детский просмотр на ровном месте случается в партии опытного гроссмейстера, значит в душе его происходят какие-то изменения, мысль еще не мертва, движется в каком-то направлении...»

Комментировал: «Типичный Дэвик, кто бы еще дал такое объяснение заурядному зевку...»

Хотя в другой раз, услышав, что я провел весь день с Бронштейном, удивился: «Целый день? Тебе удалось? Как ты выдержал?»

Когда я расспрашивал его о ком-нибудь, рассказы свои Юра никогда не начинал с фраз, которыми грешат многие. Типа: «В первый раз я встретил Z., когда я лидировал в турнире. Я подошел к нему и сказал....» Или: «У меня с Y. счет крупный - в мою пользу. В одной партии, например, я расставил ловушку, в которую тот благополучно и влетел. Я его в том турнире на пол-очка опередил и если бы я фигуру в последнем туре не подставил...»

Наоборот, мягко замечая, что играл с Витолиньшем большей частью удачно, объяснял это тем, что расставлялся с Алвисом строго классически, вызывая того на азартные, порой неподготовленные атаки.

«Он был лучшим из нас, – рассказывал Разуваев о сопернике юности. – Алвис всегда блистал на всесоюзных юношеских соревнованиях. Не случайно, что он и мастером стал одним из первых. Витолиньш уже тогда очень тонко чувствовал равновесие в шахматах; когда оно нарушалось, фигурная инициатива в его руках становилась решающим фактором. Он был очень высокий и проходил у нас под прозвищем Длинный. И было что-то особенное в Алвисе, некое биологическое явление победителя – человека, по-иному воспринимающего шахматы. Вероятно, что-то похожее чувствовали соперники Фишера, на которого он, кстати, был очень похож всем своим обликом. Но и тогда уже была видна его наивность, необычность, заторможненность, погруженность в себя.

Жанровая сценка тех лет: на юношеских сборах Витолиньш борется с эстонцем Вооремаа. Физически более сильный Алвис прижимает своего соперника подушкой к кровати, побежденный просит пощады. Требование победителя: «Будешь петь гимн Советского Союза на русском языке».

А вот зарисовка о давно живущей в Соединенных Штатах Ирине Левитиной, тренером которой Разуваев был когда-то: «После того как Ира научилась бриджу от Фурмана, она очень скоро переросла его, а потом сама стала его учить. Ведь у Семы, так же как в шахматах, за игрой в бридж случались тактические просчеты. Фурман и Левитина часто играли в паре, и была эта пара довольно странной: солидный мужчина, где-то за пятьдесят, и совсем юное прелестное создание - здесь даже и мысли всякие возникали… Сема вспоминал, что когда они играли однажды в паре против двух кинорежиссеров, Ира после какого-то его неосторожного хода в сердцах заявила: “Ну почему вы, Семен Абрамович, меня все время омаром ставите!” - шокировав тем самым соперников. На самом же деле это был стандартный жаргон, которым Ира, наслушавшись всего на сборах и соревнованиях, владела в совершенстве. А знатоков и любителей всяких выражений, включая самого Фурмана, было тогда пруд пруди».

Несколько штрихов, а здесь и рисунок вице-чемпионки мира, тогда совсем юной, и меткая характеристика знаменитого ленинградского тренера.

Или: «Я помогал Левитиной в Шанхае в 1992 году на турнире претенденток. Играла она очень сильно, хотя шахматами в последние годы не занималась и в теории дебютов очень отстала. В первой партии у нее были белые, и мы подготовили вариант Земиша в староиндийской – все китайские шахматистки играли тогда эту защиту. Через день - у нее снова белые. “Так, – говорю, - к староиндийской мы уже готовы, ее мы уже анализировали”. - “Нет, - прервала меня Ира, - не забывай, что ты имеешь дело с женщиной, давай, начинай все сначала...”

Ее трудно было представить за кухонной плитой, и после свадьбы я задавал ей всегда один и тот же вопрос, научилась ли она готовить что-либо, кроме яичницы. Потом с удивлением узнал, что Ира ухаживает за слепой свекровью, все делает по дому, куда-то ездит, что-то достает. Глядя на нее, трудно было предположить в ней такие черты...»

Замечательно рассказывал о Владимире Багирове – очень колоритной фигуре в шахматах: «Володя имел репутацию пессимиста и скептика; в глазах многих был и нытиком, и брюзгой. Мне кажется, это не совсем верно. Он, скорее, играл роль человека из сказки, которому вечно не везет, который всегда ожидает худшего, и если это худшее случается, восклицает: “А я что говорил!”

На клубных соревнованиях в Москве члены команды «Буревестник» столпились у женской доски. Обоюдный цейтнот. Девушка, играющая за студенческое общество, дважды просматривает несложную комбинацию, ведущую к потере ладьи. Соперница повторяет ходы, проходя мимо этой возможности. Вздох облегчения: цейтнот кончился, опасность миновала. Багиров – товарищам по команде: “Рано вы радуетесь, ей же ход записывать!” Записанный ход в очередной раз допускал взятие ладьи, и партия, разумеется, была сдана без доигрывания…»

На турнире в Юрмале (1987), играя с Багировым, Юра применил убийственную новинку в меранском варианте. Позиция черных сразу стала критической.

Разуваев: «Багиров сидел совершенно убитый. В течение часа Володя качал головой и, не делая хода, глядел на позицию, бормоча при этом почти вслух: “Ну, конечно, это специально против меня, против кого еще… Небось, столько лет держал за пазухой, а теперь выстрелил, здесь и партнер подходящий нашелся… С другим – нет, а против Багирова – ясное дело…”

“Надо же такому случиться!” – нередко повторял Багиров. И действительно: маловероятный расклад результатов последнего тура перекраивал таблицу таким образом, что лишал его даже ничтожного приза...»

Взахлеб рассказывал о своеобразном таланте, молниеносной реакции Петросяна. Считал, что был целый ряд позиций в шахматах, которые никто в мире не разыгрывал лучше его. Говорил о его остроумии, о многогранности.

Но и признавал: «Когда его лично что-то задевало, менялся Тигран совершенно. Терял не только внешний контроль, что может случиться с каждым, но и внутренний. Петросян срывался, его несло, несло... Письма в ЦК, в Спорткомитет, в вышестоящие инстанции были его излюбленными приемами. В этом случае никакие отношения не могли быть приняты во внимание. Будучи другом Таля, накатал на того заявление, что Миша встречался за границей с сыном своего тренера Кобленца, эмигрантом. Какими неприятностями могло обернуться такое письмо для Таля, могут представить себе только жившие в то время в Советском Союзе. А что он сделал с Корчным в 1974 году? Петросян счел нужным взять реванш за 1974 год, за Одессу, за все, что произошло там, во всем виня Корчного.


Несколько лет назад все было иначе. На даче Петросяна в Раздорах.

Теперь пришел случай расквитаться, и он его не упустил. Он просто озверел, потеряв всякие тормоза. Он уже не думал, что разрушает карьеру, ломает жизнь человека. Фактически это он начал всю кампанию против Корчного в прессе и на телевидении. Он так нападал на Корчного, так нес его, что по Москве ходила горькая шутка: Петросян пошел на добивание...»

Это тоже комментарий Разуваева. Сам же старался держаться подальше от околошахматной грязцы, имеющей место всегда и во все времена.

После межзонального турнира в Бразилии Петросян написал докладную в Спорткомитет, обвиняя Балашова и Ваганяна, что те, дабы помешать ему попасть в следующий этап первенства мира, нарочно проигрывали его конкурентам, в частности Хюбнеру и Тимману.

Батуринский вызвал в свой кабинет Разуваева. «Это ведь твои друзья?» - грозно спросил он московского гроссмейстера. - «Придется тебе спасать их, если они твои друзья. Займись тщательным анализом их партий, потом доложишь мне о результатах».

«Почему я? Я не хочу, не могу...», - стал отказываться Разуваев. «Нет уж, придется тебе спасать их, если они твои друзья», - стоял на своем Батуринский.

Надо ли говорить, каким было заключение Юрия Сергеевича.


* * *

Рассказывал, как однажды начал расспрашивать Смыслова, об Олимпиаде в Хельсинки в 1952 году, как вывели Ботвинника из состава команды.

«Юра, о чем вы говорите, тогда же среди нас действовала партийная группа...» - дал исчерпывающее объяснение Василий Васильевич. – Представляешь, так именно и сказал: действовала партийная группа...»

Сам Разуваев, членом партии не состоял, хоть предлагали не единожды: биография подходящая, русский, университет закончил, еще бы партийность, так и карьеру можно сделать завидную и не только по шахматной линии.

На Мемориал Капабланки в 1980 году поехал на Кубу руководителем делегации. Пусть делегация из двух человек состояла – его самого да Игоря Иванова, но так полагалось в те времена.

Вспоминал: «Без внимания кубинский ром Игорь не оставлял и по пьяному делу проговорился, что собирается на обратном пути в Канаде остаться. Один кубинский гроссмейстер наматывал все на ус, позвонил в советское посольство и сообщил о планах Иванова.

На счастье Игоря была пятница, конец рабочего дня, все спешили домой и на пляж, на сигнал внимания не обратили и посоветовали доброхоту перезвонить в понедельник. А тот решил, наверное, не усердствовать чрезмерно. Турнир кончился, я улетел обратно в Москву, а Игорь остался еще на один турнир...»

Пришлось Разуваеву держать ответ за «невозвращенца» в Москве. Были проблемы и с выездом за границу, но в конце 1982 года, когда в Мадриде должен был состояться очередной съезд коммунистической партии, гроссмейстеру предложили давать сеансы одновременной игры испанским товарищам и в срочном порядке оформили документы.

Генеральным секретарем Компартии Испании был тогда Сантьяго Корильо, все больше склонявшийся к бывшему в моде еврокоммунизму, не нравившемуся КПСС. На очередном заседании конгресса после суровой критики Корильо лишили всех постов. Когда он в расстроенных чувствах вышел в примыкавший к залу сад, ему повстречался Разуваев. Проведший в Советском Союзе много лет после прихода к власти Франко, испанец прекрасно говорил по-русски, и ему просто необходимо было отвести с кем-то душу.

Монолог известного политика, взгляды того на коммунизм, ошибки, допущенные, по его мнению, СССР в последние годы, остались в памяти Разуваева, и он время от времени вспоминал об этой встрече и об этом разговоре.


* * *

За свою жизнь человек может пройти немало превращений. Речь идет не только об изменении внешности: меняется, порой до противоположного, отношение к близким, друзьям, делу, которым занимаешься, к жизни самой. Если к Разуваеву это и относилось, то в очень малой степени. Стержень его был крепким: я не заметил разницы между Юрой, которого знал еще подростком, и Юрием Сергеевичем последних двадцати лет его жизни. А ведь годы эти (1991-2011) были так непохожи на предыдущие. Нет, те же друзья, те же привычки, тот же спокойный, ровный характер.

Когда Борису Гулько было в отказано в выездной визе, и он стал парией для многих, Разуваев приходил к тому несколько раз домой. Это не прошло незамеченным для бдительного ока КГБ. Сотрудник организации, позвонивший Разуваеву и поинтересовавшийся причиной такого общения, оказался сокурсником по истфаку МГУ. «Боря - мой друг с еще детских времен, потому и хожу...», - просто объяснил тому Разуваев.

В связи с недавним юбилеем просили его вспомнить очень неординарного шахматиста (и человека) Якова Исааковича Мурея, бывшего москвича, эмигрировавшего из Советского Союза в начале семидесятых.

Уже совсем больным Разуваев написал несколько строк, говорящих не только о юбиляре, но и о написавшем их.
      

«С Яшей мы познакомились в «Доме комсомольца и школьника Сталинского района города Москвы» (по простому – Дом пионеров) в 50-е годы. Уже тогда, в юном возрасте его отличала необыкновенная фантазия. За шахматной доской был он способен придумывать вещи, которые другим в голову не приходили.

Яков Мурей принадлежит к тому времени, когда шахматы могли быть смыслом жизни. Он мог заснуть за доской, а утром проснуться и продолжить анализ. Существовала расхожая фраза, вроде бы простая, но имевшая под собой особенный, понятный всем смысл: “идея Якова Мурея”. В шахматах часто бывает, что авторы интересных новинок остаются за кадром, и их имена забываются. С Муреем та же история: полно новинок, авторство которых за ним несправедливо не закреплено. Аналитик он - от Бога.

Мне очень приятно поздравить этого необычайно доброго человека, который всю свою жизнь прожил в мире шахматных идей».


* * *

Последние десять лет тренировал сборную Италии. Команда не была сильной, только у одного Годены рейтинг больше 2500, остальные любители, в свободное время в шахматы поигрывающие. Но соперники знали: Разуваев к партиям готовит, ухо востро надо держать, особенно в дебюте. И еще: каким-то образом умел Юрий Сергеевич настроить своих подопечных, и прыгали те нередко выше головы. На Олимпиаде в Турине (2006) команда Италии встала вровень с индусами. Пусть Ананда и не было в команде, но остальные - все наигранные профессионалы, на каждой доске минимум на двести очков рейтинга итальянцев превышавшие. Помню: гордился очень тогда своими ребятами...


Прошел очередной день сборов итальянской команды, теперь можно посмотреть, что делается в Вейк-ан-Зее. (Ассизи 2009).

В Италию был влюблен, да и какая другая страна могла быть ближе человеку, любящему и умеющему ценить живопись, архитектуру. К тому же - романтику в глубине души.

Еще до регулярных поездок в Италию многое знал из книг по искусству. Наталья Разуваева вспоминает: «Когда на курсы при Третьяковке записалась, домой приходила, всегда просил рассказать, слушал внимательно, переспрашивал. Да и сам выставок старался не пропускать. Пару раз была с ним в Италии. Если в новый город приезжали, в гостинице вещи распакуем, первым делом – в музей».

Не раз обсуждали с ним книги Бориса Зайцева и Михаила Осоргина – замечательных писателей, посвятивших Италии немало проникновенных страниц. В старые времена для русских ведь, за границу выезжающих, существовала только одна страна. Конечно, Германия, куда отправлялись надолго, как правило, на учебу. Конечно, Карлсбад и Мариенбад – поездки на воды, конечно, Франция, Париж. Но Италия!

Рассказал ему однажды вычитанную где-то историю, как в начале прошлого века молодые русские из Симбирска, приехав вечером в Рим, тут же отправились в Колизей. Теплынь обволакивающая, ночь, звезды, арена, того и гляди выйдут гладиаторы, зашумит публика. Душа просила выхода, и... запели «Вниз по матушке, по Волге». Смеялся Юра.

Рим любил больше всего, но и Флоренцию, и Венецию, и Верону, и маленькие городки. Сказал однажды: «Любое, пусть самое крохотное местечко в Италиии, а красота необыкновенная, сердце радуется, душа отдыхает».

Рассказывает гроссмейстер Микеле Годена: «Первую тренировочную сессию Разуваев провел с нами в 1997 году. После этого приезжал в Италию каждый год, в последний раз в 2009-м.

Сборы устраивались, как правило, в январе и длились обычно недели две. Чаще всего - в небольших городках: Монтекатини, Магджора в Пьемонте, последний раз - в Ассизи.

Работали обычно до ланча, потом гуляли, потом снова садились за шахматы. Гроссмейстера такого класса мы никогда не видели, но особенно хорош Юрий был в дебюте. Черными - чигоринский вариант испанской, сицилианская, шевенинген, защита Нимцовича, да всего и не перечислишь. За белых – каталонская, главный вариант Грюнфельда... Вообще он не уходил в сторону от основных направлений, учил классике, по центру играть. Но не только культура дебюта, понимание самых различных позиций было исключительно высоким. Фантастико!

Юрий говорил по-английски, но когда по вечерам во время ужина мы порой переходили на итальянский, казалось, понимал очень многое. После трапезы садился к компьютеру: ну, давайте посмотрим, что сегодня в Вейк-ан-Зее делалось. Ведь обычно наши сборы совпадали с этим турниром...

Во время Олимпиад Разуваев тщательно перед туром готовил каждого участника индивидуально. У нас в команде ведь только я профессионал, остальные – кто доктор психологии, кто учитель в школе, кто – служащий в муниципалитете.

Может, меня готовил дольше других: я все-таки на первой доске выступал, и соперники у меня были посерьезнее... Но и с остальными занимался усердно. Были такие встречи для всех не только подготовкой к очередной партии, но и уроками шахмат. Когда еще такое выпадет? Порой случалось - угадывал вариант едва ли не до последнего хода. Однажды, не помню уж кому, кажется, Д’Аморо удалось получить позицию, которую Юрий показал буквально за два часа до начала игры. И на мину соперник налетел, и в цейтноте уже был, но наш – последнего хода не нашел. Проиграл даже. Очень сокрушался тогда Разуваев: не могу же я все до мата разжевать...

Во время прогулок беседовали о чем угодно, но чаще всего о шахматах. Мы впервые услышали от Юрия рассказы о Ботвиннике, Смыслове, Тале, Петросяне... Как будто сами к иконам прикоснулись.

Любил футбол смотреть. Нет, команды какой-нибудь, за которую болел в серии «А» не было, просто хороший футбол любил – «Ювентус», «Милан», в Испании – «Барселона». За ужином мог стаканчик-другой винца выпить, но никогда не перебирал... А вот кухню итальянскую очень уважал. Все ему нравилось, даже не могу вспомнить, что особенно выделял.

Специально приехал ко мне перед чемпионатом мира в Нью-Дели, дома у меня жил. Подготовились к Иордакеску тщательно, из дебюта я выходил с хорошими позициями, хоть и проиграл в конце концов, расстроил Юрия.

А во время последнего сбора в Ассизи отправились с ним как-то в церковь Сан-Франческо. Там ведь и Чимабуэ работал и Джотто. Особенно нравились ему фрески Джотто, долго стоял перед ними Юрий...»

Антонио Розино, венецианские корни которого насчитывают несколько столетий, тоже всегда бывал на сборах итальянской команды.
Университетский профессор, недавно на пенсию вышедший, вспоминает: «Когда Юрий приехал в Италию, мы не пожалели: мало того, что Разуваев дал нам очень многое в смысле шахматного образования, оказался он человеком крайне обязательным. Отношения у Юрия со всеми членами команды сложились отличные, да и сам был он приятным в общении и бесконфликтным.

Алвизе Зикики, тренер национальной сборной, совершенно не расстроился, когда Разуваев занял его место. “Зато мы приобрели настоящего тренера, - сказал Алвизе после нескольких лекций Юрия. – И не просто гроссмейстера, могущего дебют поставить...” И правда: по объему и глубине знаний, шахматной культуре никто в Италии даже близко приблизиться к Юрию не мог. Читал он свои лекции на английском, я переводил на итальянский».

Хотя по-английски Разуваев говорил достаточно быстро, русский акцент присутствовал явно, да и ошибочки здесь и там проскальзывали. Не зря ведь говорят: самый распространенный язык в мире - ломаный английский. Зато когда вел заседание Тренерского совета ФИДЕ, где присутствовали представители самых разнообразных стран, было понятно каждому: ведь и те не кончали Оксфордов и Кембриджей. А если попадались такие (Джон Нанн, Джонатан Спилмэн), то их-то и было понять труднее всего.

«Говорили мы с ним не только о шахматах, - продолжает Розино. - Разуваев немало рассказывал о жизни в Советском Союзе, о России, и во многом благодаря Юрию я научился отличать большую политику от проблем обычных людей, чем они живут, о чем думают. Ведь люди всюду одинаковые, в Риме, в Венеции, в Москве ли.

Россия, русское – значило для него немало. Однажды гостил он у меня в Венеции и, осматривая достопримечательности, подошли мы к греческой церкви святого Георгия. Эта самая древняя греческая церковь в Италии: ведь после падения Константинополя в Венецию хлынула большая волна греков и вообще православных. Обнаружил Юрий возле церкви могилы с надписями по-русски, переходил от одного памятника к другому. Читал, рассматривал... Видно было - не безразлично это ему.

Летом 2012 года я принимал участие в чемпионате Европы среди сеньоров в Каунасе. Наш гид, литовец, вспоминая советское время, был очень настроен против России, обвинял русских во всех смертных грехах. Я вспомнил Юрия и сказал гиду, что политика Кремля тогда, да и сейчас, впрочем, не имеет ничего общего с жизнью простых людей, их судьбами, характерами...»


Юрий Разуваев играл во многих странах мира. За партией с Хельги Олафссоном. Рейкьявик, 1990.


1 сентября 1983 года, закрытие турнира Ллойдс Банк в Лондоне. Победителя награждает глава Совета директоров банка Сэр Джереми Морз.


Встреча старых друзей. Олимпиада в Стамбуле (2000). Юрий Разуваев, Генна Сосонко, Борис Гулько.

Где только не бывал Разуваев, полсвета объездил, но всюду и всегда оставался москвичом. Помимо дома, который у каждого есть, был у него еще один - на Гоголевском бульваре Москвы.

Впервые пришел он в Клуб десятилетним мальчиком.


Начало. Хотя и были у Юры тренеры, мальчик  всегда старался дойти до шахматных истин сам. 

Вспоминал: «Стою в клубной библитеке, не решаюсь сделать выбор...» «Возьми эту, не пожалеешь», – раздался голос, и рука протянула ему «Теорию жертвы» Шпильмана. Это был Давид Бронштейн, тут же в библиотеке разобравший с мальчиком несколько партий, сохранив у того в памяти этот день.

В другой раз на лекции Дуз-Хотимирского, дававшего уроки еще маленькому Саше Алехину, набравшись храбрости, Юра предложил какой-то ход. Престарелый маэстро удивился: «Смотри, какой молодой пижончик! Да ты не смущайся, не смущайся: пижончик – это голубок по-французски...»

В этот Клуб Юра, Юрий Сергеевич ходил больше полувека, и годы эти вместили не только книжки в библиотеке, лекции, но и тренировки, и турниры, сначала юношеские, потом взрослые, лекции, читаемые уже им самим, заседания Тренерского совета, президиума Федерации страны. Александр Жуков очень считался с его мнением и нередко перед принятием какого-нибудь решения бросал взгляд на Разуваева: все верно? что думаешь?»

Пришел в Клуб и 14 мая 2010 года. Был совсем больным, похудевшим, усохшим, но остаться дома в тот день не мог.

«Как же можно упустить редчайший момент? – сказал тогда Разуваев. - Сегодня для российских и для мировых шахмат уникальный шанс: забыв все противоречия, объединились два великих чемпиона – Карпов и Каспаров. И такую возможность России упускать нельзя...»

Говорил Юрий Сергеевич не без труда, нередко переводил дыхание. Все знали, конечно, о его болезни, хотя и знать-то было не обязательно: достаточно было только посмотреть, как он выглядит, дышит...

Это было последнее публичное выступление Разуваева.


* * *

Сказал как-то: «Знаешь, как отец мой умер? Пришел в годовщину смерти мамы на кладбище, выпил по русскому обычаю стопку водки и упал прямо на могилу замертво. Завидная смерть, всем бы такую...»

Легкой смерти ему дано не было. С момента, когда был поставлен жестокий диагноз, и до последнего дня держался три года. Прошел все круги, большие и малые, обследования, анализы, томограммы, хирургическое вмешательство, внутривенные инъекции, химиотерапию, порой не менее мучительную, чем болезнь сама.

Последней фразой сериала «Доктор Хаус» стала циничная ремарка главного героя другу-онкологу Джеймсу Уилсону: «Рак – это скучно». Может быть, где-нибудь в госпитале Принстонского медицинского центра это и скучно, но не на Каширке и не в поликлиниках российской столицы.

Вспоминаю сейчас его зощенковские рассказы о нравах и обычаях в больницах, где довелось лежать. Об облупленных стенах, ожидании врачей, о нянечках, без «смазки» не сделающих и шага. О пациентах онкологических клиник, их рассказах, пересудах, домыслах, о разговорах в томительных ожиданиях приема у специалиста.

Комбинации невероятных слухов о новых таблетках («ужасно дорогих, нам не по карману»), излечивающих любую форму рака – «нет, я сам слышал – любую!» - до уверений, что в далекой архангельской деревушке живет старушка с таким настоем гриба, что вся Америка с их причиндалами отдыхает: «от моей тещи все врачи отказались, так старуха та ее в две недели на ноги поставила!»

О весельчаках, без обиняков утверждающих: «нас всех, ребята, ожидает в скором времени большой королевский пипец!», о природных оптимистах: «еще не вечер, еще повоюем!» О полемиках по поводу течения болезни, о вдруг изменившемся цвете мочи: такая коричневая, как крепко заваренный чай – что бы это значило?

«Здесь уж женщины, мужчины, никто внимания не обращает, - говорил Юра. – Перед лицом общего врага – какие могут быть церемонии... Аргументы за и – не менее сильные – против. Куда там английскому парламенту! Времени-то немеряно в таких очередях, бывало, часами сидишь...»

Но никогда ни на что не жаловался, разве что Ботвинника вспоминал, сказавшего ему однажды: «Знаете, Юра, я только теперь понял, почему живу так долго: никогда в своей жизни я еще не был в советской больнице. Никогда...» Вздыхал: «И здесь прав Патриарх оказался...»

Если я и обращал внимание на тонко подмеченные Юрой интонации и созданные типажи, смеялся вместе с ним, сейчас думаю – а ведь и он тоже был одним из них. Ему-то было каково?

Особенно мучался в смог московский августом 2010 года. «Не поверишь – я той стороны улицы в окно не вижу...» Всем было трудно, но ему особенно, конечно.

Ноутбук стоял все время рядом, едва ли не до конца был в курсе всех дел и реагировал на каждое событие в мире шахмат. Мире, где прошла вся его жизнь.

Собирал материал, хотел написать учебник стратегии на основе варианта Земиша в староиндийской, его любимого варианта. Именно учебник, где все словами бы объяснялось, а не морем вариантов и подвариантов, от которых голова кругом идет и не знаешь, к чему и подступиться. Не получилось.

Греческий философ объяснял, что смерти не следует бояться: когда мы здесь – смерти нет, когда смерть здесь, нас уже нет. Красиво сказано, но в жизни, живой жизни, всегда получается иначе: ведь каждый умирает в первый раз и никогда не знаешь, как поведешь себя, столкнувшись с неизбежным.

«Уметь умирать еще не значит любить бессмертье. Уметь умирать – суметь превозмочь умирание – значит: уметь жить». Сказанное Мариной Цветаевой, прямо относится к нему самому: всё зная о тяжком недуге, Юрий Сергеевич сумел не только достойно жить, но и умирать достойно. Дано не каждому.

Хоть и читал книжку «В ожидании чуда», cпециально для безнадежных больных написанную, понимал абсолютно все и держался на редкость стойко. Мужество проявил невероятное. Мужество и оптимизм.

Едва ли не за неделю до конца, когда и говорить уже было трудно, строил планы, думал о будущем, о шахматах, даже о поездке на подмосковные сборы, проходящие сегодня с таким успехом. Но уже без него.

Если и переживал, только из-за жены: «Наташе бедной столько всего за время болезни моей выпало...»


Москва, 10 декабря 1966 года. Молодые супруги Юрий и Наталья Разуваевы.

Когда свадьбу сыграли, Юре был двадцать один год, а невесте так вообще девятнадцать. Оба - студенты, он на следующий год истфак кончил, Наташа на врача-логопеда училась. Сорок пять лет прожили вместе – почти всю жизнь.

Наталья Разуваева: «До сих пор ощущаю его присутствие каждый день. Проснусь – на кухню иду: наверное, там Юра... Сидит, позицию какую-нибудь анализирует...»

Единственным сыном гордился, и если на каком-нибудь сайте появлялись статьи по экономическим проблемам Александра Юрьевича, посылал ссылку без комментариев: взгляни, мол, что мой пишет...

Была в семье собака. Порода - ризеншнауцер черный, в народе просто ризен. Имя Аделина, для домашних - Деля. Деля тоже членом семьи была - собачники всё поймут без каких-либо объяснений. Когда Юра дома бывал, всегда ходил гулять с ней, баловал, и была Деля к нему привязана чрезвычайно.


* * *

Юрий Сергеевич Разуваев умер 21 марта 2012 года, было ему 66 лет. Панихида прошла в Клубе на Гоголевском. Венки, цветы, речи. Слова благодарности, прощания. Здесь в Клубе он встречался с людьми, чьи имена являются гордостью российских шахмат. Теперь он и сам стал таким человеком.

Пятницкое кладбище, все Разуваевы здесь лежат. Хотя по календарю была уже весна, день стоял холодный, морозный. Хоронили по православному обряду. Отпевали, голоса в церкви звучали красиво. Cам, хоть крест и носил, церковь посещал нечасто, но разве походами в церковь определяются отношения с Богом?

Была ли для него смерть обретением душой места в ином, недоступном нам мире, или шагом в никуда, знать не могу: не помню, чтобы на эту тему с ним говорили. Религия была для него делом личным, интимным, какой и должна быть. Только однажды, когда, вспоминая о процессе чемпиона Ленинграда Рубана, вступавшим в пререкания с судьей, я написал: «Тот, чьим Именем названа одна из основных религий мира, аналогичным поведением на суде тоже не смягчил себе приговора», Юра попросил робко: «Г., может, убрать эту строку..?»


* * *

Смерть его всколыхнула гораздо больше людей, чем можно было предположить. Говорит о подлинном масштабе личности: о каком-нибудь функционере, от решения которого зависит многое и многие в сегодняшней суетной жизни, забыли бы на следующий день.


В завоевании Александрой Костенюк в 2008 году звания чемпионки мира немалая заслуга Юрия Разуваева.

Его самые известные ученики – Александра Костенюк и Евгений Томашевский. Костенюк стала чемпионкой мира, Томашевский – сильный гроссмейстер, выступал за сборную страны, имеет титул чемпиона Европы.


Союз замечательного тренера с Евгением Томашевским позволил саратовскому гроссмейстеру резко повысить уровень игры и завоевать место в сборной команде России.

В откликах учеников на смерть Юрия Сергеевича слова уважения и признательности. Но и не только их. Оказалось: обязаны ему очень многие, и эти чувства каждый постарался выразить по-своему. А те, кто не смог передать полноту эмоций, попросту заменили их заглавными буквами: Тренер, Человек.

Кто-то из коллег вспоминал настоящего интеллигента, для которого была свойственна постоянная жажда обретения новых знаний, другой – человека, чья начитанность, разносторонность и степень осведомленности во многих далеких от шахмат вопросах были поразительны. Человека, в разговорной речи и в многочисленных статьях умевшего придавать мыслям исключительную связность и образность.

Еще один писал о присущих Разуваеву удивительных человеческих, не шахматных качествах – скромности, стыде, мягком горьковатом юморе. Как избегал конфронтации, предпочитая уйти с дороги, нежели бороться с грубостью и напором. Лишь характерно покачивал головой, чуть артистично вздыхал и пожимал плечами: «Ну, что ж теперь поделать...»

Третий рассказал, как Юрий Сергеевич умел подобрать каждому ученику оптимальный “дебютный комплект”, исходя из индивидуальных черт характера и особенностей шахматного дарования. При подготовке нередко не только безошибочно угадывал, как отреагирует соперник на подготовленную схему, но и точно предсказывал характер последующей борьбы: досконально знал вкусы и нюансы психологии десятков сильных гроссмейстеров. Со стороны это часто воспринималось как ясновидение или волшебство.

Общаясь с ним, ученики понимали: это дело такой же важности, как и любое иное, и посвятить всю жизнь шахматам ничуть не зазорно, совсем нет. Но отдавали себе отчет и в другом: одних способностей и даже таланта недостаточно. Требуется углубленная, постоянная, осознанная, а главное – целенаправленная работа. Признаются, что и сейчас, выбирая дебют или намечая стратегию борьбы перед ответственной партией, спрашивают себя: а что сказал бы по этому поводу Юрий Сергеевич?


* * *

Вспоминать о сверстниках, ушедших из жизни - занятие грустное. Приходится восстанавливать события и разговоры давно прошедших лет, бэкапы которых никогда и не думал заготавливать.

Воспоминания о Юре Разуваеве оказались светлыми.

Думал, конечно, написать о нем, когда же попросили сделать это специально для Мемориала его имени, поначалу сомневался: жесткое апологетическое задание здесь очевидно. Но в процессе работы искуса прихорашивания, тем более возвеличивания удалось избежать с легкостью. Да и не нуждается Юра в этом. Начал как-то хвалить его за статью, не помню уж какую. Услышал: «Да, ладно тебе... Да что ты, в самом деле...» Не по нему это было, тут же перевел разговор: «А ты последнюю партию Карлсена видел? Мальчонка ведь белыми ничего не получил по дебюту. Думаю, что и хуже стоял. Зато потом...»


Особые отношения сложились у Разуваева с Борисом Гельфандом. Его советы много значили для претендента на мировое первенство. «Как там Боря?» - всегда спрашивал  Юрий Сергеевич,  если игрался турнир с участием Гельфанда. Москва, 2010.  Хоть и восхищался игрой молодого Карлсена, ясно, за кого болеет Разуваев в этой партии (на заднем плане с автором этих строк).

Его адрес до сих пор в моем ноутбуке: рука не поднимается нажать на кнопку «delete». Какой-нибудь психолог дал бы бесстрастное объяснение: расставаясь с ровесниками, с теми, кого знал всю жизнь, человек сознает: снаряды ложатся все ближе, а колокол звонит и по тебе. Наверное, так оно и есть, и не делаю этого не потому, что надеюсь получить весточку, которыми мы обменивались едва ли не каждый день, а оттого, что каждая такая потеря уносит и кусочек себя самого.


* * *

«Не мучнистой бабочкою белой
В землю я заемный прах верну —
Я хочу, чтоб мыслящее тело
Превратилось в улицу, в страну:
Позвоночное, обугленное тело,
Сознающее свою длину»
- писал поэт.

«...Чтобы умирая, воплотиться
В пароходы, в строчки
И в другие долгие дела»,
- надеялся другой.

Оба, фактически, об одном и том же: памяти о человеке, остающейся у живущих. Удел этот далеко не всех, только избранных.

Юрий Сергеевич Разуваев остается с нами не только в творчестве благодарных учеников, но и в непреходящей памяти о нем.


  


Смотрите также...